Осенние вихри

Беззвучно на город падает снег. Он умрет, едва родившись, лишь только мельком прикоснувшись к чёрному асфальту внизу. Им, наверное, повезло, что они на крыше. Хирако молча перекатывает в зубах травинку, ещё пару часов назад сорванную в Обществе Душ. Мимо него с едва уловимым свистом проносятся крошечные белые точки, взвиваются в маленькие смерчи и тут же навсегда разлетаются в разные стороны. Шинджи всё смутно чудится, что в этом есть какая-то философская мысль, но он никак не может поймать её. Болит голова. Хирако садится по-турецки, безучастно глядя вдаль. Айзен позади него застыл как изваяние, только изредка позволяя себе перекатиться с пятки на носок и обратно, словно волнуясь. Стекло небоскрёба под его сандалией едва скрипит от растаявшего снега. — О чем ты думаешь, Соуске? — внезапно бросает Шинджи и хлопает по стеклу рядом с собой. Айзен не садится, только подходит ближе к краю крыши словно из вежливости. — Вы мне все равно не доверяете, Хирако-тайчо, — как-то даже любезно говорит он. — Не понял, — Шинджи скалит лошадиные зубы и выплевывает травинку. — Не понял, как это к вопросу относится. Я могу как угодно относится к тебе, но... Соуске снимает очки, печально осматривает мутные от снега стёкла и по-домашнему вешает их за одну дужку на воротник. Шинджи фыркает. Волосы у него почему-то короткие. Необычно. И как-то по-человечески обидно даже. — Но что? — с любопытством спрашивает Айзен. — А, не знаю, — раздраженно говорит Хирако. — Достал ты меня, Соуске-бо. — Да, тайчо, — смиренно соглашается Айзен. Глаза его блестят. — Вот смотри, — Хирако тычет костлявым пальцем вдаль и начинает что-то говорить. Айзен смотрит в глаза Шинджи, а потом туда, куда он указывает. Он видит потолок собственной комнаты. Той, которая в Обществе Душ. Кажется. * * * — Этот иероглиф — один из самых сложных в японском языке, он состоит из более сорока черт... Продолжение разговора накрывает неожиданно, как раз во время урока каллиграфии, который он дает раз в неделю всем желающим. — ...и летят, от неба и до земли, — как ни в чем не бывало говорит Хирако. — Рождаются наверху, умирают внизу, а вся их жизнь — падение. Клево я сказанул, символично так, да? Айзен озадаченно моргает, и, кажется соглашается. — Вот и люди так же... — Разве они куда-то падают? — интересуется Соуске. Хирако смотрит с раздраженным удивлением. — Не делай вид, что ты меня не понял, идиот. Лучше скажи что-нибудь умное. — Хорошо, допустим, вы правы, Хирако-тайчо. А что насчёт шинигами? — Я к этому и вёл. Мы противоестественны. Мы — ненужный придаток, можно сказать, пережиток, — Шинджи, кажется, совсем не холодно, и он сидит на стекле с совершенным равнодушием к его влажности. Айзена осеняет. — Я так не думаю. Снег, растаяв, превращается в воду. Люди, умерев, превращаются в нас. — Удивительная по глубине своей аналогия, Соуске-бо, — ядовито замечает Хирако. — Я прям даже и не догадался без тебя. Суть в том, что эта грязная вода никому не нужна и не приносит радости. Ей некуда деваться. Айзен приподнимает уголки губ, хотя ему совсем не смешно. Ему редко вообще бывает смешно, что уж там. — ...Фукутайчо? Айзен смотрит на зажатую в руке кисточку. Тушь с неё капает на самый сложный иероглиф, состоящий более чем из сорока черт. Ха. Этот иероглиф просто никчемен по сравнению с тайчо. Вот уж кто сложная штука. Айзен комкает пергамент и негромко смеется. * * * Айзен весь вечер тенью бродит по Обществу Душ. За ним почти такой же тенью бродит Хирако, паранойя которого достигла недетских масштабов. Это абсурдно, потому что у Айзена тоже паранойя. Паранойя как раз-таки на Хирако, который врывается в мозг и без приглашения затаскивает на крышу. Словно так и надо вообще. В один прекрасный момент они всё-таки натыкаются друг на друга, чего, впрочем, оба ожидали с умеренным нетерпением. — Тайчо, — кашлянул Айзен. — Фукутайчо. Слушай, Айзен, а ты чего такой потерянный бродишь? — с любопытством спрашивает Хирако. Его волосы рассыпаны по плечам желтовато-медовой волной. — Спасибо, что беспокоитесь — Айзен хотел бы схамить, но чувство реальности ещё не покинуло: это ведь не крыша, это всё по-настоящему. Он ошибается. — Это крыша, — внезапно говорит Шинджи. Соуске видит, как волосы капитана тают и превращаются в снежный ураган. Снова темно. Они снова на верхушке небоскреба. Айзен всей ладонью трогает мокрое стекло, и, воровато оглянувшись на Хирако, жадно слизывает капли с ладони. Они реальны настолько, насколько вообще это возможно. — Ну что, как дела с мироощущением? — насмешливо интересуется Шинджи. — О чем мы говорили в прошлый раз, тайчо? — О нас. — И что? — Айзен садится спиной к краю крыши и лицом к капитану. Белое хаори колышется на ветру, и короткие волосы — тоже; в темноте Соуске видит четко только золотые огни его глаз, полыхающие, как костры. — И ничего. Верно. А что тут сказать? — И что делать? — со смутным беспокойством спрашивает Айзен. Он внезапно думает о том, сколько Хирако — не важно, настоящий тот или нет — лет. Наверняка раза в три больше, чем Соуске. Айзен, несмотря ни на что, знает цену возрасту. Опыт многих столетий — вещь, которую даже такому раздолбаю, как Шинджи, растерять просто невозможно, какие бы усилия тот не прилагал. Это было очень даже пропорционально стараниям самого Соуске, который, как ни старался, не мог в одночасье достигнуть высот его мудрости, если таковая, конечно, имела место. Смешно даже как-то. — А ничего, Соуске-бо, — Хирако искоса смотрит на лейтенанта. Это у него, видимо, универсальный ответ, думает Соуске. Или это и есть та сакральная мысль, которой его научила жизнь: мы — никто и делать ничего не надо. Только вот сам Соуске-бо с этим не согласен. У него в планах превратить «Соуске-бо» в «Соуске-бог». Только Хирако-тайчо знать это пока необязательно. — Ничего не поделаешь, — продолжает Хирако. Он смотрит в ночь, мутную, беззвездную, с проносящимися точками снега. Айзен дурак, что не видит, даже не хочет видеть этого. — То, что должно случится, обязательно случится, — шепчет Хирако. И обоим становится как-то ужасно грустно. * * * ...Умом Айзен знает, что происходит. Кьёка Суйгецу становится сильнее, и, не в силах делать это самостоятельно, она выплескивает лишнюю силу на Соуске, утягивая того в водоворот иллюзий. Только вот от этого совсем не легче, потому что там, на тёмной крыше, Хирако такой весь... Хирако прям, что невозможно. — Что, нравится тебе тут, Айзен, а? — а в этот раз волосы длинные. Теперь уже непривычно как раз это. — Ну, вроде как. Соуске опирается щекой на локоть и теперь почти влюбленно смотрит на капитана. Тот, не подозревая о таком трепетном к себе отношении, скалит лошадиные зубы. — Мелкий ты какой-то, Соуске. Плоскенький. Вот казалось бы — за такими очками да мировое зло, да? Да не дёргайся ты, всё я про тебя знаю. Вот вынашиваешь ты какую-то пакость, трясешься над ней, а что выйдет-то? Головкой думаешь, нет? — Тайчо, у вас такие красивые глаза, — алогично заявляет Соуске, пытаясь как-то даже походить на капитана с его безумными выходками. — А, что с тебя, — безнадежно вздыхает Шинджи. — ...как золотые огни. Золотые огни вспыхивают, искрятся, как два осенних костра. Тайчо встает. — У меня такое ощущение, что это самая нормальная фраза из твоих уст за всю твою жизнь, — говорит Хирако, растягивая губы в жалкой ухмылке, и уходит. Больше они никогда не встречались на крыше. И этого разговора тоже не было, вообще-то. Никогда. * * * ...А когда после суда Соуске навечно сковывает пустота, он понимает, что капитан был прав. И все, чего он хочет, это увидеть в темноте золотые огни. Два осенних костра.