Осенние вихри

как часто меняя платье, меняя кожу, я боюсь смотреть в глаза, всем тем, кто казались старше, а теперь моложе, я не знаю, что сказать Маша Badda Boo — Колыбельная

— Баю-баюшки-баю, Соуске-я-тебя-убью, — напевал Хирако-тайчо по вечерам. Это было привычно и даже как-то по-домашнему. Шинджи пел неважно, но что-то вроде музыкального слуха у него было, и Айзену нравилось, выводя иероглифы отчета, чувствовать горьковатый запах чая и слышать тихое мурлыкание. Особенно его тяга к музыкальным способностям капитана просыпалась осенью, когда Айзену хотелось плюнуть на все и разбиться каплями реяцу на части, желательно на глазах у Хирако-тайчо. Странное чувство, конечно. Осеннее. Когда вечером Шинджи почему-то не пел, Соуске так и тянуло попросить: ну спойте же, тайчо, ну пожалуйста. Но он молчал, только выводя чернилами прямо на отчётах «спойте-спойте-спойте, спойте-спойте-спойте». Иногда Хирако мельком замечал эту вопиюще-наглую просьбу и усмехался. Потом встряхивал волосами, устало щипал себя за переносицу как человек, у которого болит голова, шипел что-то в духе «у всех лейтенант как лейтенант, а у меня чмо очкастое», и вот тогда — пел, обязательно меняя слова и обязательно что-то обидное. Вид у него при этом всегда был как у неуемного взрослого, который дразнит чересчур серьезного ребенка. Айзен тогда глубоко вздыхал, комкал лист с просьбой и смотрел в чашку. Время останавливалось, а чай на донышке чуть дрожал, и Соуске чудилось, что у него нет лица. Нет лица и нет сердца, только пустота и пар. Когда Хирако надоедало выводить мотивчик, он вставал и подходил к столу, потом перегибался через него и целовал Айзена в губы — тягуче, приятно и тоже по-осеннему, ничего не требуя и ничего не обещая. Его волосы при этом рассыпались по плечам и столу Соуске, и тому нравилось думать, что Шинджи крал его на несколько минут от всего мира, как до этого Айзен крал для себя голос Хирако. Спустя годы они поменялись местами. Серьезный ребёнок вырос в серьезного взрослого, а Хирако-тайчо, который раньше казался старше, намного старше, теперь был словно бы моложе. И это пугало, на самом деле пугало, и даже — немножко — расстраивало. Соуске было страшно смотреть в эти глаза, которые нисколечко не менялись, тогда как сам Айзен успел пройти огромный путь и много-много раз сменить платье, кожу и даже душу, которая не болела уже долгие годы. И единственное, что заставляло её ненадолго очнуться и по-осеннему сжаться, это тихий напев. А потом — осенний поцелуй. «Время так быстро летит», с безразличным отчаянием думает Айзен. «А все это такое хрупкое, и так и тянется и грозится захрустеть под неловкими пальцами. Так продолжаться долго не может, да и будь что будет!» Айзену хочется разбиться на части, как раньше, только сильнее, наполнить собой воздух в кабинете Хирако, чтобы капитан дышал им, а ещё осесть пылью на его бумаги и запутаться в длинных волосах. Но что-то горько и щемяще сжимается внутри, и поэтому он только снимает очки и едва слышно просит: — Спойте, Хирако-тайчо.