Спичечный домик

— Ты знал, что в прошлом году было более 350 случаев поджогов? — Мы вторые в списках по числу поджогов после Виннипега, но может люди пытаются согреться? ©

В детстве мама и папа рассказывали ему про девочку Цуну. Неуклюжую и беззащитную, которой всегда нужен был старший брат. И Нацу старался — пока не понял, что Цуны не существует, а мама говорит о глупой младшей сестре как о примере того, каким Нацу никогда не должен быть. ××× Ночью ему снится пламя и девочка с кривыми хвостиками, которая не может открыть глаз. ××× Нацу отшатывается. Девочка увлеченно листает журнал о роботах, лежа на диване; ее волосы свисают с края, спутанные. Задранная футболка обнажает бледную спину с затемненной впадиной позвоночника. У девочки его лицо. Нацу подходит ближе, опускается на корточки. Так, чтобы их лица были на одном уровне. Девочка напугано ежится и хмуро кидает взгляд сквозь него. Живая. Он подается еще ближе. Она застывает, съежившись, и дышит через раз. Боится, понимает Нацу. Чувствует присутствие, но не может увидеть. Чувствует его пламя. По-хорошему, Нацу стоило бы уйти, чтобы не пугать ее. Чтобы не видеть, как ее пальцы пробивает дрожь, как напрягаются плечи, как намокают ресницы. Но он не уходит — потому что, оказывается, знает ее лучше, чем кого бы то ни было. Знает, что она любит спать подольше и часто опаздывает, потому что учителя всегда выговаривают ему за сестру. Знает, что она ненавидит математику, но ее хвалят на уроках японской литературы. Знает, что она постоянно падает, и что он ни разу не откликнулся на мамины просьбы помочь сестре подняться. Нацу поднимается и крепко-крепко ее обнимает. Цуна дергается, отталкивает его с неожиданной силой в тонких руках, и выбегает, запинаясь о ковер и свои же ноги. Нацу умудряется извернуться и получить уголком стола не в спину, а в нос. Щекоча, горячая струя крови заливает его рот, подбородок, падает на ворот футболки. Он глухо смеется. — На-кун? — Нана удивленно стоит в дверях. — Что случилось? Цу-чан плачет, у тебя нос разбит… Вы поссорились? Нацу стягивает футболку, зажимает ею нос и говорит маме, продолжая конвульсивно дергать плечами: — Мы помиримся, мам. Я тебе обещаю. ××× Следующим утром Нацу скребется в соседнюю дверь. Ответа не следует, и он, вздохнув, заходит внутрь. Комната Цунаеши с утра белая-белая. Свет делает кожу девочки почти сияющей. Она спит, и, видимо, он потревожил ее сон — Цуна вздрагивает и, испуганно пискнув, открывает глаза. Он не знает, что о ней думать. Всю жизнь он верил, что Савада Цунаеши — ничто. Призрак. Выдумка. Плод воображения. Но вот она лежит перед ним — выдумка посверкивает перепуганными глазами, жалко моргает и втягивает голову в плечи. Нацу хочется растолкать ее, сказать, что он, конечно, был хреновым старшим братом — но больше не будет, что теперь он всегда придержит ее, когда она споткнется и начнет падать, что даст списать домашку и расквасит нос тому придурку, который осмелится таскать ее сумку и дарить шоколадки на Белый день (как и положено всем отцам и старшим братьям)… Только Цунаеши глубоко-глубоко вздыхает. Откидывает одеяло, слепо нашаривает смешные желтые тапочки, сонно идет в ванную. Мимо него, едва не задевая плечом. Нацу, скрипнув зубами, вылетает из комнаты сестры, оглушительно громко хлопнув дверью, и расшибает костяшки о шершавую поверхность стены. Ничто. Выдумка. Плод воображения. «Черт побери, — Нацу глухо смеется. — Для нее я — выдумка». ××× Честно говоря, папин номер Нацу вспоминает от силы раза два в год (когда у бати день рождения и когда хочется от бати чего-то классного на свой день рождения). У папы номер итальянский, звонок получается, блин, почти межконтинентальным, и таким же дорогим. — Нацу? — Емицу берет трубку только с третьего раза, у него усталый голос и он очень удивлен. — Что-то случилось? — Ну вроде того, — мальчик морщится. — У тебя есть номер какого-то доктора? Или нет, лучше ученого? Хорошего ученого. И чтобы на японском говорил, или хотя бы на английском, у меня с итальянским еще очень туго… — Тебе зачем? Нацу неуверенно мнется, приглушенно выдыхает и спохватывается, вспоминая о тарифах на звонки. — Такое дело, пап. Ты же не сказки выдумывал, когда ругал меня за то, что не помогаю сестре в школе? — Конечно, я серьезно, — хмурится мужчина. — И я рад, что ты об этом вспомнил. Цуна была очень подавленной в мой последний приезд, и если ее обижают в школе, а ты не помогаешь, я намылю тебе шею! Мальчик с трудом давит в себе желание рассмеяться ему в лицо. — Тпру, пап. Тут такое дело. Ты ведь тысячу раз видел, как мы с этой мимо проходили, чуть ли не лбами стукались, а все равно с каменными рожами? Емицу угрюмо молчит. — Я, блин, не теоретик, конечно, — после некоторого раздумья продолжает Нацу, — но, по-моему, тут что-то не то. Я, бать, ее в упор не видел, понимаешь? Лет этак с четырех. И не только ее, но и все ее шмотки, ее имя в школьных документах, всякие девчачьи прибамбасы. Я знаешь, когда замечать начал? После Кокуе, когда Реборн в меня Пулей Упрека саданул. И только сейчас увидел окончательно. У папы, судя по звукам, заходили желваки. — Ты мне голову морочишь? Нацу чертыхается сквозь зубы и зло трет громоздкое вонгольское кольцо большим пальцем. Он не дурак — вполне себе видит Реборна, с насмешливым видом привалившегося к косяку двери. Учитель странно ухмыляется и выдирает трубку из его рук. — Ты придурок, Емицу, — сходу начинает киллер. — Я был тут не больше четырех месяцев, но и то заметил больше, чем ты за время всей жизни с ними. Скажи, уважаемый консильери внешней разведывательной семьи, если тебе сын скажет, что ему предложили место наследника какого-нибудь оябуна, как ты отреагируешь? Уверен, что чрезвычайно эмоционально. Возможно, даже цветасто. — Реборн! Вы с Нацу издеваетесь, что ли? Не отвлекайте меня идиотскими шутками! Аркобалено страшно скалится в трубку, и Саваде-младшему на мгновение становится жутко. — Ты придурок, Емицу, — почти нежно повторяет учитель. — Твоя жена — двоюродная сестра личного секретаря действующего оябуна, а твои дети на самом деле не замечали друг друга. Тимотео хоть раз подумал перед тем, как блокировать пламя у детей, которые были знакомы раньше, чем появились на свет? Конечно нет. Я отправлю вердикт Верде тебе по почте. Хаос. Папа не успевает ничего сказать, Нацуеши смотрит исподлобья. Реборн, довольно насвистывая, хлопает ученика телефоном по макушке и уходит. Вот уж точно. Хаос. ××× Леон в форме пистолета, оказывается, теплый. Нацу удивленно пялится на зеленый, почти игрушечный пистолетик, и Леон проказливо выпячивает круглые желтые глаза. — Здорово… — благоговейно шепчет мальчик. — Таких еще делают? Я тоже хочу! — Ограниченное издание, — непонятно хмыкнув, с различимой тоской отвечает Реборн. — Лимитированная версия. Всяким там ленивцам не полагается, понял меня? Ты хоть запомнил, что делать надо? Нацу уверенно кивает. — Раздраконить Цуну, чтобы она захотела устроить всем веселую жизнь, и пульнуть в нее. А, — мальчик задумчиво чешет бровь, — ей точно больно не будет? Учитель отвешивает ему звонкий подзатыльник. — Тебе не было. — Ну так то я, — он разводит руками. — Я даже когда с велика свалился, реветь не стал. А она? — Так, все, ты меня достал. Пшел! ××× Емицу с усталым сердцем читает доклад Верде. Причин не верить ему нет. Причин винить себя... Ты придурок, — тут Верде, видимо, пишет Реборну, — Савада придурок, Девятый придурок. Дети в утробе научились распознавать друг друга по пламени. До полного установления всех формаций нервной системы и психологического развития, такие дети преимущественно опираются на пламя в общении друг с другом. Объясняю для тупых — до пубертатного периода. Тимотео, понадеявшись на свою светлую голову, заблокировал детям пламя в три. Из лучших побуждений, вестимо, если бы все три его сына преждевременно не почили, и если бы у Савады дети не были близнецами, его намерения удались бы на все сто. А так, заблокировав пламя, он ограничил, точнее, перекрыл им способность ощущать и принимать второго близнеца. Пламя стало отталкивать их как чужеродный элемент мира. Как результат — полный разрыв всех отношений, полная слепота относительно близнеца и прочие радости нестабильной психики. Лечение — освободить от ограничителей пламени. Выводы: ты — придурок. Савада и Тимотео — придурки. ××× Нацу смотрит на нее с восхищением, а потом дергается, краснеет до самых ушей и торопливо закутывает сестру в джинсовую куртку. У нее каштановая копна пушистых волос, янтарные глаза, небесный огненный венок на лбу и девчачье нижнее белье. Она металлическим голосом говорит что-то вроде «ПРИБИТЬ ВСЕХ НАФИГ! СО МНОЮ СИЛА!!!», но ему смешно до слез и очень, очень тепло. Потому что тремя минутами позже, не в силах вырваться из его хватки и пощеголять на весь Намимори цветастым лифчиком, она обмякает, пламя на ее лбу гаснет, она устало чертыхается, поднимая глаза… и смотрит прямо на него. Не сквозь. Счастливо прижимая руку к наливающейся краснотой скуле, он знал, что еще проездит сестренке по мозгам за все те десять лет, которые они провели порознь.