Спичечный домик

Можно делать припарки из лечебной грязи при лихорадке для снятия жара. Можно посадить семена в почву и вырастить урожай для того, чтобы кормить детей. Земля будет питать вас, тогда как пламя только охватит, но глупцы, дети и юные девушки всегда выбирают пламя. ©

Ночью Цуне снится пламя. Пожар. Языки огня пляшут под музыку трещащих углей, вспыхивают, взвиваются; жар отдается у Цуны в голове. Горит их дом. С грохотом проседает крыша, вздымая алые искры во тьму безлунной ночи, плавятся стекла, дымное марево коптит небо. На крыльце, легкомысленно перекатываясь с носка на пятку, к ней спиной стоит лохматый маленький мальчик. Он поворачивает голову, и Цуна инстинктивно подается вперед, в надежде увидеть его лицо… и слепнет от вспыхнувшего на его лбу пламени. Цуна просыпается. Глаза полны слез, грудная клетка судорожно вздымается и опускается, а челка намокла от пота. Она откидывает одеяло и садится на кровати, зарываясь пальцами в волосы, и совсем без удивления подмечает, что руки и коленки дрожат. А все-таки… все-таки это было не просто пламя на его лбу… это была корона. Венец. Да, огненный венец… Дома пусто — зловеще пусто, на самом деле. Только мама умиротворенно спит в своей комнате. Обычно в гостевых комнатах баловались Ипин и Ламбо, Фута пытался их унять, на кухне жгучая Бьянки клеилась к Реборну, ругались Гокудера и Ямамото из параллельного. Потом приехал Дино — коллега отца, и потом приехал сам отец, и ангелоликий европеец Базиль с небесно-синими глазами, который обращался к ней и маме не иначе, как 'милостивые донны'. Тихо-тихо. За окном мелькает приглушенная вспышка. Цуна кидается к окну, и успевает заметить только исчезающее сияние над школой. Она мотает головой и возвращается в кровать. Всю ночь ей снится пламя. ××× — Цуна! — папа с порога крепко-крепко ее обнимает и ерошит волосы на затылке. Она морщится от дымного запаха. — Фу, пап, вы костры жгли, что ли? От тебя воняет. Где вы вообще всю ночь были? — Мы, доча, были на мероприятии, посвященном сугубо мужскому коллективу! — Ага, и поэтому потащили с собой Ипин, — кисло соглашается девочка, забирая сладко спящую малышку из рук Дино-сана. — Я уложу ее спать, а вы хорошенько подумайте, что будете врать маме, она все еще не проснулась. Емицу тревожно переглядывается с Тимотео. Цуна берет за руку сонного молчаливого Ламбо и ведет детей к себе в комнату. — Донна Савада удивительна, — с искренним восхищением говорит Базиль. В его огромных небесно-синих глазах так светло, что сумеречная предрассветная тьма не находит там места. Дино смеется. ××× Уже с утра, когда просыпается мама и Цуна спускается ей помочь, папа и дедушка очень… умиротворенные. Базиль с удовольствием замешивает тесто на панкейки, пока мама щебечет что-то о ценах на глазурь и марципаны. — Ой, Цу-чан! Представляешь, дорогой и Тимотео-сан всю ночь сажали цветы на заднем дворе. Посмотри, какая красота! Девочка недоверчиво выглядывает в окно и видит свежевыкопанную грядку с неприхотливо торчащими петуниями. Она в шоке оборачивается… и из-за спины радостной мамы Базиль, посмеиваясь, показывает ей визитку садово-флористической компании. Лица отца и деда выглядят непривычно довольными. Девочка, хмыкнув, качает головой. Она не знает, что именно произошло прошлой ночью на школьной площадке, но не сомневается, что не обошлось без мафиозных коллег папочки. Только каким боком там дед Тимотео? Неужели — крестный отец? Цуна округлившимися глазами смотрит на дедушку и проливает абрикосовый конфитюр мимо блинчика. Дедушка недоуменно ей улыбается. Подумать только… она — потомственный мафиози в третьем поколении!!! ××× Школьный дворик чистенький и аккуратненький — даже не поверишь, что вчера там была разборка мафиози. Цуна мышкой проскальзывает мимо Хибари-сана, который выглядит более хмурым, чем обычно, и с испугом ловит на себе его пристальный взгляд. — Савада. — Д-да, Хибари-сан. — Передай своему брату, что на следующей неделе соревнования среди пловцов, — лохматая челка слегка прикрывает стальной блеск его глаз. — Он не имеет права их пропустить. Цуна дергается, как от пощечины. Хибари-сан был законом в Намимори. Суровым, но все же законом — никто и никогда, что бы не болтали обиженные, не был наказан несправедливо. С первого класса средней школы Хибари-сан, тогда еще тощий длинношеий мальчишка с крупными глазами, методично наводил порядок во всем городе — и немногочисленные оставшиеся хулиганы были под его жестким контролем. Даже школа претерпела значительные изменения — с помощью каких-то связей добившись отставки предыдущего директора, который тратил школьные деньги на многочисленные подарки глуповатым симпатичным учительницам, Хибари-сан вместе с новым директором установили твердую систему школьного функционирования. Теперь умные дети из малоимущих семей получали бюджетные места в старшей школе, классы регулярно совершали поездки по всей Японии, а дипломы старшей, средней и младшей Намимори считались очень даже весомыми. Хибари-сан был суровым, жестким, подчас даже жестоким — но он всегда был справедлив. Он не бил девчонок и тех, кто обладал слабым здоровьем; он никогда не видел проблемы в том, чтобы помочь людям, никогда не поддерживал глупые слухи и шуточки. У Цуны задрожала губа. Почему… почему Хибари-сан использует эту мерзкую шутку?.. Ее придумали мама с папой уже очень давно — наверное, чуть ли не десять лет назад. Говорили ей о брате, умном и смелом Нацу, который во всем был лучше, чем она. Цуна, конечно, тупой не была — и прекрасно знала, что невзначай брошенное 'Эх, а вот Нацу за тест набрал девяносто два…' означает 'Ты настолько никчемная, что больше двадцати баллов никогда не получаешь, но мы жалеем тебя, потому что ты девочка, и выдумываем тебе брата-соперника, в надежде, что ты станешь заниматься лучше'. Цуна, возможно, и стала бы — пока с ужасом не обнаружила, что шутку подхватил весь город. Спросить 'Как там твой брат-пловец? ' имея в виду 'А ты вот ничем не занимаешься! ' хотелось всем. И теперь — теперь вот, Хибари-сан тоже. Цуна угрюмо задирает подбородок и чеканным шагом идет в школу, оставляя Хибари-сана недовольно смотреть ей в спину. ××× Хана, оказывается, совсем не плохая девчонка. И Киоко-чан тоже — но Киоко-чан никогда и не была плохой. Цуна вливается в их компанию как-то незаметно даже для самой себя, и они теперь вместе гуляют по вечерам, вместе делают домашку (Киоко-чан хорошо разбирается в истории, а Хана в физике и английском), и у Цуны даже начинают понемногу исправляться оценки. Только каждую ночь она продолжает видеть во сне мальчика с огненным венцом, и шутка про Саваду Нацу распространяется на весь город. Его имя теперь висит в таблице успеваемости (и всегда на первых местах), его имя значится в списке членов студсовета, его имя в списке лучших пловцов Намимори. Цуне обидно почти до слез. Шутка зашла слишком далеко. ××× — Цуна, — говорит папа, и у него совершенно невообразимо серьезный вид. — Чем бы ты хотела заниматься в будущем? — Па? — не понимает девочка. — Ты чего? Похмелье? Емицу досадливо мотает головой. Он одет в серый костюм и отглаженную рубашку, чей воротник стоит идеально ровно. В кои-то веки папа гладко выбрит, причесан и пахнет горьким парфюмом. С самого утра мама смотрела на него влюбленно. — Нет, Цуна… ты же все-таки хотела бы чем-то заниматься? Я не смог дать Нацу ту профессию, которой бы он хотел, но в моих силах дать ее тебе. Так как, Цу-чан? Может, ты хочешь быть модельером? Хочешь, я открою тебе модный дом? Он будет известнейшим в мире, я обещаю! Папа смотрит на нее больным взглядом. Он настолько не похож на себя обычного, что ей едва ли не страшно. И вдруг Цунаеши отчетливо понимает — если она захочет, прямо сейчас папа сделает ее известнейшим в мире дизайнером. Если захочет, станет актрисой, моделью, художницей или политиком — и о ней будут говорить все. Папа постарается. Папа сделает ради нее все. И ей действительно становится страшно. — Я хочу делать больших роботов, пап. У тебя есть знакомый, который мог бы меня научить? Емицу ошарашенно моргает. — Трансформеров, что ли? Ладно, доча. Я поговорю с Джанини. Ты же сделаешь робота в честь твоего папочки, да, моя маленькая принцесса? Она смеется, и папа смеется тоже. А потом она замолкает. -…Пап, пап, скажи, а чем бы хотел заниматься этот Нацу? Папа обнимает ее крепко-крепко и очень грустно говорит: — Нацу хотел быть олимпийским пловцом.