when you wish upon a star

«На небе не было бы столько звёзд, если бы судьбой нам было велено загадывать желания лишь на одну». Франсис Кларк

* — Тебе, правда, стоит перестать так сильно переживать, Чимин-и. Чимин не обдал источник голоса взглядом, зная, кто это был, зная его лучше пяти своих пальцев. Зная его лучше, чем дорогу домой. Он был знаком с теплом, что исходило от старшего, который теперь сидел бок о бок с ним. Именно поэтому он не потрудился посмотреть на него, просто продолжая болтать ногами и смотреть туда, куда его пристальный взгляд был направлен уже очень долгое время. Что он любил делать больше всего, так это сидеть тут и смотреть на мир, особенно в такие простые, неважные и обычные вечера как этот. Порой он сидел в одиночестве и смотрел на жизни, которые ему никогда не выпадет шанс прожить, на истории, частью которых ему никогда не выпадет возможность быть, на смех, который он не испытывал ни разу, и на все те слёзы, которые ему не удастся пролить. Маленькие новорождённые звёздочки, бывшие настолько опрометчивыми, чтобы рассекать Вселенную, всё ещё не оставляя после себя следов, ещё не волновавшиеся о том, чтобы найти своего человека, весело танцевали вокруг него, сияя так же ярко, как когда-то сиял Чимин, всегда проявляя радость. Они танцевали и сияли рядом с Чимином, потому что никому не нравилось, каким грустным он был всё время. Но, вообще-то, он не сказал бы, что он несчастен, потому что он никогда таковым не был и никогда не смог бы таковым быть, не тогда, когда у него было всё: в этом случае у него нет права грустить, ведь всё хорошо, да ведь? Но всё же чего-то не хватало: вакуум, пустота внутри, будто ты никогда не можешь сказать правильную вещь, когда хочешь заговорить, или будто ты потерялся и боишься попросить о какой-либо помощи. Он будто забыл, что собирался сделать, как когда ты не можешь заплакать, даже когда чувства переполняют тебя через край. Что-то было не так, чего-то не хватало. Он был опустошён, это не было для него чем-то нормальным, но он в каком-то роде привык к этому, потому что за все эти годы ожидания он так и не обрёл желанное спокойствие, никто не дал ему то, чего он искал, никто никогда не понимал его вне рамок жалости или безуспешных попыток взять его напором. Именно поэтому сейчас он привык к этому чувству; особенно, в такие спокойные, яркие и прекрасные, двумя словами, бесконечно скучные и оттого нормальные вечера как этот. Его дни и жизнь, в целом, были простыми, именно поэтому людям всегда удавалось возбуждать в нем интерес. Люди — народ сложный. И, как бы парадоксально это не звучало, люди также — открытые книги, но написаны они сложными словами, оттого единственная задача — это понять, на каком языке они написаны. Люди часто жалели о чём-то, зачастую были бестолковыми, часть времени они находились в смятении, но в большинстве случаев были достаточно глупыми, чтобы снова лелеять надежду или, возможно, достаточно храбрыми, чтобы снова начать любить — последние два пункта зачастую были связаны. Завистливый, любопытный взгляд Чимина задерживался на них, словно состояние, в котором они находились, задерживался на них словно тонкие сети судьбы, которыми они были обмотаны, но которых совсем не замечали. У Вселенной всегда всё уготовано. Он часто желал быть маленьким клочком бумаги, просто чтобы иметь возможность свободно бродить по улицам, ощутить, каково это — жить на Земле, каково это — быть среди человеческого вида; эта мысль практически всегда веселила его, потому что, ну, кто он такой, чтобы желать чего-то? Его желания были никчёмнее даже этих самых валяющихся на улицах бумажек. Но всё же, будучи достаточно глупым, чтобы надеяться на подобные вещи даже после всех этих лет, он снова и снова желал этого, сидя в тишине и болтая ногами. Одна вещь была ясна. Люди были сложными, но Чимину больше, чем наскучила его собственная простая мирная жизнь. — Хён, я не переживаю, а вот ты сейчас — да. Он слегка улыбнулся своему хёну, который сиял сейчас не очень ярко: обычно это знак того, что звезда умирает, но это стало для них обычным явлением, Чимин ведь тоже сиял не так, как прежде. Но Хосок сиял тусклее лишь оттого, что находился вдали от дома, в отличие от Чимина, который, это было очевидно, умирал. — Я просто сижу. Сижу и всё тут. Ничего больше. — Малыш, я тебя знаю. И знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понять, когда ты испытываешь счастье, грусть или беспокойство. И прямо сейчас ты о чем-то загоняешься. В глазах Хосока искрилась сила страсти к Чимину. Если бы «семья» было не словом, а взглядом, но взгляд Хосока переводился бы именно так. Он смотрел на Чимина так, словно тот был его семьёй. — Я знаю тебя так хорошо, что мне известно, что ты прячешься в этом месте, когда тебе плохо. Я видел твои первые искры, Чимин-и, видел, как ты рос и сиял так ярко, что некогда был примером для подражания для всех новых звёзд. Чимин не ответил, лишь улыбнувшись, но в улыбке его отсутствовал даже намёк на радость. Он понимал, что сидеть на Луне и смотреть на мир и на проживающее на Земле человечество было для него неправильным занятием. Он был рождён, чтобы сиять, чтобы рассекать небесные просторы, чтобы быть счастливым и полным радости. — Я не могу ничего с этим поделать, хён. Они так прекрасны, — сказал он, рукой показывая туда, куда смотрел ранее. — Они так прекрасны и даже не подозревают об этом, — он сделал такой глубокий вдох, что даже заболели рёбра. Но даже такая слабая боль была ему в сладость, по крайней мере, она была настоящей. — А ещё они такие глупые! Чистейший идиотизм! Теперь его голос отражал злость, пухлые щёки окрасились красивым оттенком розового, брови были нахмурены. Хосоку даже его проявление злости казалось милым, и всё, чего он хотел, это ворковать вокруг него, чего он, конечно же, делать не стал. — Все те неправильные выборы, которые они делают, все те глупые побеги от собственных чувств, которые они совершают, потому что боятся пораниться, все те разы, когда они ведут себя неблагодарно и не говорят «спасибо» достаточно раз, они никогда не проявляют доброту, тем не менее, всегда ожидая её в ответ… я не понимаю их. Они тратят впустую данные им возможности. Бесконечны только две вещи: Вселенная и человеческая глупость, хотя насчёт Вселенной я не уверен*. Но я всё равно отдал бы последние свои искры, чтобы быть одним из них, быть таким же глупым, как и они. Хосок посмотрел на него с явным неодобрением на лице. — Ты прекрасно знаешь, что тебе не следует говорить подобные вещи, Чимин. Эти слова лишь расстраивают тебя ещё больше. К тому же ты тоже ведёшь себя неблагодарно сейчас. — Ты, вероятно, очень счастлив жить такой жизнью, ведь ты — луч Солнца, часть чего-то, у тебя есть место, к которому ты принадлежишь, есть важная миссия и ты сияешь не переставая, но я был рождён одиноким, всегда колесил по Вселенной в одиночестве и всё это, — он обвёл окружающее их пространство рукой, прежде чем продолжить, — всё это больше не значит для меня ничего. Затем он показал Хосоку свои ладони, и выражение лица того смягчилось с пониманием. Его ладони были бледными не из-за прекрасного оттенка кожи, что имелся у него, а по очевидной причине. — Я умираю. Я умираю, хён, и самое ужасное — это то, что мне так и не удалось пожить. Хосок знал, что Чимин умирал, это было ясно, очевидно. Именно поэтому его голос дрогнул, когда он улыбнулся, будто желая оставаться сильным, и заговорил. — Ты не умрёшь, Чимин-и, ты найдёшь своего человека, я обещаю. Тогда Чимин обнял его. Он знал, что Хосок лгал ему, это не была большая ложь, но он обнял старшего, потому что хотел ему верить. Поверить в ложь — худшее, что можно с собой сделать, но он уже умирал, а толика надежды сделала бы его чуточку счастливее, ведь, в любом случае, что будет хуже, чем-то, что уже с ним происходит? — Спасибо тебе, хён. То, что ты пришёл увидеться со мной, посидел здесь рядом и выслушал мои незначительные проблемы, значит для меня очень много. Затем он отпрянул от теплого объятия, от которого веяло домом, обхватил лицо старшего ладонями и оставил на его губах мимолётный краткий нежный поцелуй. Он не чувствовал ничего, ведь он был звездой, а звёзды не чувствуют такие вещи, и его сердце создано для того, чтобы сбылось чьё-то желание, разве не так? — Тебе следует идти сейчас. Поднимаясь, Хосок улыбнулся ему самой широкой улыбкой. Затем он схватил младшего за запястье и заставил его подняться тоже. — Ты идёшь со мной. «Нет» как ответ не принимается. Чимин знал, что говорить «нет» — это тратить впустую время, поэтому даже не стал пытаться. Он лишь вздохнул, кивая. Из-за чего Хосок рассмеялся. (Он смеялся из-за всего, он всегда был таким; ярким, живым и счастливым). — Я представлю тебя кое-кому, новой звезде. Тебе стоит её увидеть, Чимми, она такая яркая и красивая. Она точно тебе понравится. Чимин улыбнулся в ответ, улыбка Хосока была заразной. — Конечно, понравится, хён. И он начал лететь, колеся по просторам Вселенной вместе со своим хёном. Иногда он хотел быть монеткой, тогда все были бы счастливы при виде его, он бы повстречал море новых людей и прожил бы истории других людей собственноручно и напрямую**. Порой он раздумывал о том, каково это — целовать человека, кого-то с чувствами и недостатками, кого-то, что излучает тепло, кто дышит и живёт. Потому что целовать звезду — то же самое, что целовать свет или солнечные лучи, задерживающиеся на твоей коже — что в данном случае так и есть — сердце Чимина от этого никогда не замирает. Он никак не мог представить, каково это — любить кого-то, кто реален, кто не является его семьей. Кого-то, кого можно обнимать, целовать и обдавать любовью. Он зачастую думал о том, представься ему такая роскошь как почувствовать на себе другую кожу, как бы в нём отзывалось переплетение его маленьких пальчиков с чьими-то ещё? Чем люди пахнут? Сиял бы он ярче, будучи любимым кем-то, и искрился бы, займись он с кем-нибудь любовью? Он просто желал этого. Он желал этого, продолжая лететь по Вселенной, рассекая её просторы. Я не хочу быть один, думал он. Пожалуйста, позволь случиться чуду. Пожалуйста, позволь мне почувствовать хоть что-то, неважно что. У него были друзья, которые были в достаточной мере удачливы, чтобы однажды найти своих людей. Он даже слышал, что падать на Землю было чем-то ярким, чем-то таким впечатляющим, что не было похоже ни на что, что они когда-либо пробовали в своей жизни. Они не преувеличивали. За свои 23 года жизни в качестве звезды он повидал многое, он даже боролся с ранней смертью из-за грусти, свернувшейся у него на сердце словно змея, поклявшаяся никогда не покидать его тело и постоянно шептавшая ему на ухо плохие вещи. Но падение на Землю и осознание ситуации, в которой он оказался, настигли его так быстро, что у него даже не было возможности окликнуть Хосока, возможно, как следует с ним попрощаться; но нет, всё происходило так быстро, почти как пустота, захватывая его в плен. Это, правда, не было похоже ни на что в его жизни, это было за пределами его воображения. Он увидел своё прошлое, увидел себя, все те места, что он звал однажды домом, но никогда не чувствовал этого взаправду, все муки и радости. Он перестал считать, падая почти целую вечность, он был очень далеко от Земли, теперь это стало для него очевидным. Он падал секунды, минуты, часы, это казалось вечностью, пока вдруг падение не закончилось. Он остановился, когда, наконец-то, упал по-настоящему прямо на Землю, на пол комнаты, при столкновении покрывая поверхность звёздной пылью. Боль в его теле была отчётлива, всё ныло, будто он целый день напролёт летал по Вселенной, будто не отдыхал столетиями. Теперь в комнате было чуть ярче из-за него. У него кружилась голова, ему казалось, будто вокруг него крутится вся комната, и он сиял. Не тем божественным сиянием, какое было у него раньше, какое есть у всех звёзд, когда они находятся дома, там, на просторах Вселенной, а не здесь, не когда они находятся на матушке Земле. Но от него всё же исходило слабое сияние, достаточное для того, чтобы осветить комнату. Он почувствовал что-то, доселе ему незнакомое, отчего засиял лишь больше — было ли это счастье, чистейшего рода счастье? Да, так оно и было. Он совсем не тосковал по дому и не был удивлённым, он был по-настоящему счастлив. Именно поэтому, когда он поднялся, держась за ближайшую поверхность, и когда, наконец, окинул взглядом комнату, то просто стоял там, чуть дрожа, пока его взгляд гулял по комнате. Затем он почувствовал кое-что новое, кое-что, что совсем не было похоже на счастье — это был страх. На кровати, несмотря на свет, вызванный Чимином, и на весь этот шум, несмотря на мерцающую звёздную пыль, покрывающую сейчас комнату, комнату, в которой находился в данный момент Чимин, спал молодой человек. По его прекрасному лицу было понятно, как крепко он спал, его рот был слегка приоткрыт, глаза чуть припухли, а с уст срывалось очень тихое похрапывание — это всё, что заметил Чимин, прежде чем снова столкнуться с поверхностью пола, в этот раз не потому, что упал на Землю, а потому что его мир обернулся чернотой.