Опасные игры

      Рано утром мне принесли наипрекраснейшую новость — с меня вчера сняли все обвинения. Я не виновна! Господи, как я ждала этого! Но, как? Кто вдруг отдал такой приказ? — Мам, а кто отдал такое распоряжение? — спросила я, надеясь, что мама знает этого человека, но это бред. — Какой-то человек, его имя предпочитают не говорить. И всё же, спасибо ему. — Угу…       «Спасибо, Михаил», — пронеслось в мыслях у меня. Никто кроме него не мог замолвить словечко, чтобы моё обвинение отменили. Мне не хочется говорить о его имени кому-то ещё, Алексей знает и этого достаточно. Он никому не скажет. Просто мне не хочется, чтобы Михаила сажали. Я не знаю почему, наверное это просто человеческое чувство, когда не хочешь кому-то портить жизнь, а особенно тому человеку, который тебя любит. В каждом человеке есть что-то хорошее, пусть даже у очень плохого человека, но в его душе есть местечко, где затаилось это добро, и надо стараться развить в человеке эту доброту, а не убивать окончательно. Может стоит мне пересмотреть свои взгляды? — Ну ладно, дочь, я пойду. Мне ещё на работу, — мама поцеловала меня в лоб и ушла. Я осталась одна. Врач уже был, сказал что всё очень хорошо. Мне сняли капельницу, от неё жутко чешется рука и постоянно хочется в туалет. Мне разрешили немного приподниматься, а скоро снимут швы, и я буду свободна. Из-за опасений меня не выпустят раньше недели. Зато когда я выйду из больницы, то смогу доходить в школу и спокойно погулять с друзьями.

***

      Ну и вот прошли сутки. Меня пока держат в больнице, а мне и не хочется отсюда выходить. Ко мне приходил психолог, но я послал его на три буквы и сказал, что мне не нужен мозгоправ. Он же сказал, что я психически неуравновешенный. Да по сравнению со всеми этими мозготрахателями я самый адекватный и сам смогу справиться со своими проблемами.       Сейчас мне больше всего было важно узнать о состоянии Кати. Мне хотелось её увидеть, но вряд ли она желает увидеть меня. Я надеюсь, что мой приказ выполнили и сняли с неё все обвинения, иначе я перережу всем глотки в этой долбанной полиции.       Я просто лежал и думал о ней. Я хочу уговорить врача, чтобы мне разрешили выйти из палаты и пройти в другое отделение больницы. Хотя, на что я надеюсь? Остаётся только мечтать об этом…

      Мысли не покидали моей головы. Ко мне снова приходил врач. Он сказал, что всё хорошо. Скоро уже можно будет потихоньку садиться на кровати, и это меня несказанно радует. Доктор осмотрел меня, сделал укол и ушёл. За эти три дня ко мне из друзей никто не приходил. У Алексея подготовка к экзаменам, а остальные просто «замечательные» друзья. Теперь есть повод задуматься: есть ли у тебя настоящие друзья? Или они просто знакомые? Скорее всего второе, хоть это и печально осознавать. Что бы я с собой не делала, как бы не пыталась избавиться от этих мыслей, но я всё равно периодически думаю о нём. Как это назвать? Разве этому есть объяснения? Нет-нет-нет. Он ещё не отплатил за содеянное, я ещё не закончила над ним издеваться.

***

      Я попросил у врача разрешения выходить из палаты, но этот удод не разрешил мне покидать её. Мне тогда хотелось избить его, а ещё лучше — убить. Но нет, я всё сделаю тайком.       Когда врач, оставив мне эти долбанные таблетки, вышел из палаты, я по тихой вышел следом за ним, направляясь по коридору к хирургическому отделению. Я помню палату и где она расположена. Сердце бешено колотилось не то от чувств, не то от страха, что Катя опять разозлится и пошлёт меня. Мне страшно думать об этом, ведь если так и будет, то я покончу с собой прямо в больнице. Я больше не вынесу этого.       Я подошёл к палате. Сердце ломало грудную клетку. Я так хотел увидеть её и вот, сейчас моё желание сбудется. Я медленно открыл дверь в палату, на кровати лежала она, спящая крепким сном. Я подошёл к ней поближе. Её глаза были закрыты и дёргались, значит ей что-то снится; лицо бледное, уставшее, с синяками под глазами. За эти три дня она похудела значительно, на лице выступали скулы.       «Ох, мой ангел», — тихо сказал я.— «Прости меня». Я нежно поцеловал её в щёку.       «Прощаю» — во сне тихо ответила Катя. Мои глаза раскрылись в изумлении. Как она могла меня услышать, если спит? Я присел на край её кровати и взял её маленькую худую ручку. Тут, Катя открыла глаза.

— Что ты здесь делаешь?! — испуганно вскрикнула я, не ожидая увидеть здесь этого человека. — Кто тебе разрешил войти? — Прости меня, Катя. Я не могу без тебя! — по бледному лицу Михаила ползли слёзы. Было видно, что он раскаивается, но у меня остался неприятный осадок на душе. —Я готов измениться ради тебя! Пожалуйста, не отвергай меня.       Я смотрела на него, а внутри всё дрожало. Нет, не от злости. Я не знаю от чего, но при виде его всё начинает дрожать. Я смогла выдавить из себя только тихое: — Уходи…       Михаил взглянул красными глазами на меня, но на моём лице не было ни одной эмоции, я научилась их не показывать. Тогда Миша резко вскочил с моей и койки, рассержено пошёл к двери и, повернувшись ко мне, резко сказал: — Ты будешь со мной, чего бы это не стоило!        К моей палате подбежал врач, но Михаил со всей силы ударил ему снизу кулаком в челюсть, да с такой силой, что похоже ударная волна пронеслась по всему черепу. Я хотела вскочить и остановить это, но было поздно — он сошёл с ума. Кто бы к нему не подбегал, он ломал челюсти и кости. Люди корчились от боли, и от этого зрелища было тошно. Он сбил все свои избитые руки в кровь, не щадя ни себя, ни других.       Тут Михаил забежал ко мне в палату, схватил с тумбочки ножницы и медленно подошёл ко мне. Внутри меня всё не просто дрожало, меня выворачивало изнутри от страха. — Нет, Миша, не надо! — взвизгнула я, падая с кровати. В палату вбежали охранники, но тут же один из них получил ножницы в череп. Тело упало на пол, из головы текла кровь. Я уже тогда закричала и закрыла лицо руками. Сквозь пальцы я увидела, что в больницу приехала полиция и Михаила скрутили. Он всё смотрел на меня исподлобья, его глаза горели злобой. Страшное и бледное лицо — всё что я видела в образе этого зверя. Я дрожала от страха, было трудно дышать, так как рана не до конца зажила. Всё внутри меня ныло и болело. Я надеялась, что больше не увижу этого монстра никогда в своей жизни.       Когда Михаила выводили из палаты, то он крикнул одно единственное последнее слово: — Ненавижу.