Чудесная амнезия

…Ты падаешь. Наклон тела позволяет ему перевернуться в падении, и в таком красивом действии как же нелепо смотрятся твои взмахи руками. Возомнила себя птицей, возжелала покорить небо, что подпирают горные вершины и небоскрёбы? Ну, чего только человек не хочет перед неизвестностью (слово «смерть» ты не хочешь произносить совершенно). Но ведь ты чего-то хотела и до этого. Может, кусочек торта и чай? А какой торт тебе нравится? …Ты не помнишь. Всё происходящее до падения размылось, напоминая сливающиеся невысохшие краски на холсте, как будто тогда, минуту назад или даже год, твоё зрение не могло ни на чём фокусироваться, и ни одна деталь из твоей жизни не отложилась в памяти. Неужели не вспомнить добрых, ласковых слов дорогих людей, достижений, вроде победы в школьной олимпиаде или самостоятельной и удачной сборки шкафа в собственной спальне?... А слух отказывался воспринимать абсолютно все звуки. Быть может, ты глухая? Но нет, шум массивных волн, лениво забирающихся друг на друга, ты отчётливо слышишь. И эти самые волны послужат местом для твоей посадки. Конечная. Вода холодная, ледяная, и нестерпимо больно находится в ней после всех метров, что ты пролетела. Не успеваешь закрыть рот и вода забирается внутрь, где растекается обжигающе холодными струйками вниз, к животу, она вытесняет из лёгких воздух, такой важный, насколько ты помнишь, воздух, что вызывает прилив паники. Вот почему ты решила упасть? Почему сейчас тело становится словно тряпичное, не слушается или просто не может совершить никаких движений, исключая падение к тёмному и таинственному дну водоёма. Закрывая глаза, единственное, что ещё можешь сделать, с горечью отмечаешь, что гибнешь, не узнав ни мир, ни даже своего имени. Ни семьи, ни друзей, ни второй половинки… А вдруг у тебя ничего из этого и не было, и именно потому ты здесь, думаешь, что тонешь в реке, а на самом деле в своём отчаянии, с которым не смогла ничего сделать. Последнее, что ты видишь, это собственные руки, сжавшиеся в кулак пальцы и немного прядей волос, мелькающих сбоку, около скул. Ну, вот и всё. Прощай, жестокий мир?...

***

— …ни, давай, сделай что-нибудь! — Звучит рядом. Кто-то, потеряв контроль над эмоциями (и почему тебе кажется, будто однажды ты говорила ему, что он — живой человек, а не машина?), выкрикивает это, так же отчаянно, как и ты прощалась со своей жизнью, о которой толком ничего и не знаешь. — Я стараюсь! — А это уже над головой, с не меньшей паникой, чем у другого собеседника, сказано. Парень, пощёлкав около уха пальцами, выругался: — Чёрт, не откликается. — О, а ты ждал от неё ламбады? — Нервно отзывается некто третий, кажется, пнув ногой железную банку из-под содовой. Ты пытаешься открыть глаза. Интересно, кто так сильно волновался за тебя, что полез в ужасно пугающую реку, только чтобы спасти неизвестного человека. Или, быть может, известного? Ты не помнила голосов и одновременно с тем знала, что их обладатели — кто-то родной. Интригующе, если считать, что это — единственное, что ты помнишь. — Майки, ты как? — После глубокого вдоха спрашивает кто-то с беспокойством, правда, ты не слышишь никаких движений с его стороны. — Я-т-то хорошо, а вот т/и, кажется, н-не совсем. — Добродушно отзывается, как ты поняла, Майки, заикаясь. Т/и? Это он о тебе? В любом случае, женских голосов ты не слышала, и, если это так, то, боги, какое странное имя. Ты, вообще-то, надеялась на то, что в паспорте или хоть каких-нибудь документах ты записана, как Моника или Шарлотта, сама даже не знала, почему именно эти имена пришли в голову. Ты всё-таки не отбросила идею разлепить глаза. Правда, это оказалось делом достаточно трудным, тебе так и хотелось повелевающим тоном сказать этим парням, чтобы подняли твои веки, но тот факт, что они спасли тебя от не совсем добровольного прыжка в воду, мелькал в разуме яркой жёлтой лампочкой, перекрывая своим светом другие такие же глупые и забавные идеи. Веки таки послушались, и ты, издав сдавленный стон, открыла глаза, но закрыла их и поморгала несколько раз прежде, чем открыть вновь. Но размытое изображение, полученное тобой в ходе сего действия, не радовало вовсе. Плюс ко всему, на город, деревню, или то место, где вы находитесь, опустилась тёмная беззвёздная ночь, и тут, кажется, не слышали о фонарях или хоть каком-то освещении, хотя что-то мелькало, опять же, над твоей многострадальной головой. Может, ты вообще была на момент падения около кладбища какого-нибудь? Пугает, конечно, но такая вероятность есть, учитывая, что ты ни черта не помнишь. — Эй, т/и, жива? — Поинтересовался кто-то рядышком, немного понизив тон. Ты была бы ему благодарна, если бы с минуту назад он не орал о ламбаде в твоём исполнении. Ты попыталась выудить из себя что-то внятнее, чем несвязные звуки, только не совсем получалось. То ли виной всему першение в горле, такое сильное, что хоть вилкой заточенной глотку чеши, то ли наконец получившая чёткость картинка заставила проглотить язык. Ты резко поднялась, принимая сидячее положение, но не встала, потому что пляшущие перед глазами цветастые мошки вряд ли являются хорошим знаком, так лучше было бы лечь обратно, на спину, но ты твёрдо решила, что роль мешка картошки уже отыграла и больше к ней не вернёшься, потому решила спросить то, что первое пришло в твою голову: — Кто вы…? Перед тобой стояли, хотя скорее сидели, не люди, даже не надо помнить события собственной (пусть и забытой, оттого и кажущейся чужой или вообще украденной) жизни, чтобы это понять. Освещаемые фонарём, встроенным в очки с несколькими линзами на одной из сторон, что позволяло пользоваться одной из них, только повертев круглое крепление, к которому они и прицеплены, около тебя находились, опешившие от этого вопроса… Э, черепахи? — Т/и, это не смешно. — Издав нервный смешок, он посмотрел на тебя, и ты по голосу узнала в нём любителя потанцевать. Светлая красная маска, повязанная на голове и имеющая прорези для глаз, казалась неаккуратно порезанным лоскуточком благодаря неровным порванными концами, чуть доходивших до его массивных плеч. Не застёгнутая чёрная джинсовка, не скрывающая крепкого пластрона, вряд ли бы обтягивала тебя, скорее свободно висела, словно кигуруми, только размеров на пять больше. Сам говоривший смотрел на тебя с тревогой, но упрямо хмурился, создавая впечатление недовольства и брутальный крутости, наверное. Он ждал ответа? Но тебе нечего сказать, потому как, во-первых, ты и сама понимаешь, что весёлого тут мало, ну, а во-вторых, не врешь ни капельки и действительно их не знаешь… Или не помнишь. Почему-то ты, несмотря на их необычную и даже несколько пугающую внешность, больше склонялась ко второму варианту, что настораживало: даже не имея воспоминаний тебе кажется, что нельзя доверять первым встречным-поперечным. — Т/и, ты как себя чувствуешь? — Спохватился вдруг тот, кого ты прозвала просвещённо-освещающим. Он снял свои супер-прокаченные очки с глаз и, прижав трехпалую ладонь тыльной стороной к твоему лбу, что казалась спасительно холодной, резко отдёрнул руку. — Да у неё жар! — Ой, а вдруг и у меня тоже? — А это, как ты заприметила, Майки, замотанный в две куртки, верхняя из которых имела светло-синие полосы на рукавах, а сама вся белая; он приложил ко лбу ладонь и тут же схватился обеими руками за голову. — Ой-ой, а я уже забываю ваши имена… — Он повернулся к тому, кто не оценил твою «шутку» и, слишком наигранно паникуя, пролепетал: — Роберто, как же я буду жить без воспоминаний о тебе?... Получив от, кажется, совсем не Роберто (а по недовольному выражению лица ты поняла, что его имя ни разу не Роберто) подзатыльник, Майки вжал голову в плечи. — Хэй! — Не смешно, придурок! — И после этой фразы ты прикусила губу, тем самым не давая себе улыбнуться: данная сцена показалась тебе забавной. Ты, широко зевнув, непроизвольно подалась вперёд, но тут же вернулась в прежнее положение, и это не осталось незамеченным. — Так, прекратите. — В ваш разговор, где ты уже минуты три являешься обычным зрителем, вторгся тот, кто до этого только наблюдал за всем балаганом со стороны. — Нужно отвезти т/и в логово. Нечего ей с температурой… — И после купания. — Вставил своё слово Майки, прерывая черепаху, за что получил жгучий недовольный взгляд от не-Роберто. – И после купания, — Продолжая, кивнул он. — На улице делать. Логово? Какое, святая овсянка, логово?! Хотя они, опять-таки, вроде знали твоё имя, да и логично, что обосновались эти парни не на Манхеттене, но ехать вот так, засыпая... А, может, ну его, этот здравый смысл? Веки так заманчиво закрываются, а голова, став тяжелее где-то на два кило, тянет всё тело уже назад, да и, кажется, перед глазами мелькают не эти странные нелюди, а сны…