Мой личный сталкер

      Лем на автомате щёлкал каналы, даже не пытаясь остановиться на чём-то конкретном. Новости. Спорт. MTV. Animal Planet, где показывали, как горностай загоняет кролика, который в десять раз больше его самого. Кролик гнал как бешеный, но горностай взял его измором, впился в основание шеи и не отпускал, и даже когда добыча повалилась с ним на загривке, он продолжал вгрызаться, душить, пока зверёк окончательно не перестал трепыхаться. Лем переключил. Реклама, реклама, снова реклама.       Он был в прострации, и его то и дело вырубало, но ненадолго: он вздрагивал, зевал и вновь пялился в телевизор, таким образом балансируя на грани сна и реальности. Инертное, ко всему безразличное существо. Обездвиженная транквилизатором тушка. Парализованный инвалид. Робот с разряженной батареей. Труп.       Динамичные картинки на экране сменялись и расходились по гостиной, как чёрно-белый проявитель, вырисовывающий живые перекошенные тени, очертания предметов и затонированные мраком углы, фигуру парня, его бледное статичное лицо.       Лем не хотел двигаться и не хотел думать. Ничего не хотел, потому что когда начинал чего-то хотеть, все мысли шли только в одном направлении, и они теперь в меньшей степени касались его самого. Впервые любые желания и стимулы извне, любые побуждения, начиная примитивным удовлетворением голода и заканчивая вполне сознательной попыткой заняться курсовой, вообще любые импульсы, что генерировал его разум, вращались вокруг другого человека. Ему словно насильно промыли мозги, причём отбеливателем, который смыл начисто все цвета, кроме рыжего. Теперь это был его любимый цвет, и единственный различимый для глаз, всё остальное казалось серым и унылым.       Discovery, TLC, какие-то телешопы, опять реклама. Столько каналов и ни намёка на обнажёнку.       Лем закрыл глаза. Его подташнивало. Виной тому, вероятно, две таблетки обезболивающего, что он запил энергетиком натощак. Колено больше не ныло, но для верности парень замотал его эластичным бинтом после того, как помылся. Он пробыл в душе целый час, и по личным меркам значительно превысил норму. Обычно водные процедуры занимали не более пятнадцати минут, или тридцати, — если дрочил…              Первым делом, когда асмо остался за дверью, Лем прошествовал на кухню, достал из холодильника литровый Mountin Dew и залпом выдул сразу половину, точно газировка помогла бы прополоскать рот от чужого вкуса, а заодно остудить спёкшиеся мозги, под конец он нечаянно облился этим жидким дерьмом. Мало Доктора Пеппера, ещё и это. Он чувствовал себя заразным, инфицированным новым штаммом какого-то неизвестного и смертельно опасного вируса, который в диком темпе въедался в организм, множился, убивал клетки, всасывался в кровь и бежал по венам, пульсируя в них на пути к своей заветной цели, — тканям сердца, где намеревался вскоре свить себе уютную опухоль. Само же сердце напоминало распятый и бьющийся в агонии эмбрион. Оно ныло в унисон колену, перекрывая отчаянные стоны желудка.       Лем хотел чего-нибудь покрепче Mountin Dew. Пива, например. Или водки…       Затем он прошёл в ванную. Встал у раковины и по привычке посмотрел на себя в зеркало, тут же позабыв о том, что собирался умыться. По правой стороне шеи небрежным покроем высыпал целый сонм засосов разных размеров и степени зрелости. Лем насчитал пять: два красных, один синий и два совсем маленьких ближе к ключице, — они сходились в подобие первобытного узора, который не поддавался расшифровке. Такой чисто символический подарок на память.       Парень скривился, изучая это великолепие, и нашёл ещё одно алое пятнышко слева. Очевидно, у асмо была какая-то художественная задумка, иначе не объяснить, зачем он так усердствовал. И что он там хотел изобразить? Свою подпись? Что-то вроде «здесь был JeroNImo»? Как бы то ни было, Лемму предстояло капитально подумать над тем, как грамотно прикрыть чёртов шедевр.       Наскоро стянув одежду и побросав всё беспорядком под ноги, залез в душ, включил напор на полную и вскоре стоял, окружённый плотными объятиями пара, расслаблялся. Горячие струи били по спине как плётки. Лем специально сделал воду обжигающей, чтобы испытывать боль, способную выжечь с кожи невидимые отпечатки чужих прикосновений, выпарить грязные мысли, соскрести этот порочный налёт. Надежды о заслуженном забытье не оправдались, так как агрессивный патоген проник глубже, в самый скелет.       Он прислонился лбом к запотевшей перегородке душевой, невольно начиная проматывать события дня. И асмо неизменно стоял перед глазами, точно навязчивый фантом, следил за ним. Стоило вспомнить подробности пережитого, и тело, минуя здравый смысл, тут же наполнилось приятным нетерпением. Его прерывистое дыхание между поцелуями, напряженные мышцы на спине, язык, осваивающий рот, его вес и тихо подхваченное «да», наглые руки, под футболкой внимательно прощупывающие каждый сантиметр и под резинкой боксеров запоминающие форму ягодиц. Его желание там.       Чувствуя, как в паху стягивается мучительный узелок возбуждения, Лем отрывисто выдохнул. Тогда рука сама потянулась к напряжённому члену, сдвинула крайнюю плоть, давая возможность подушечке большого пальца пройтись по головке. Он сглотнул и сместился ниже, сжал у основания, уговаривая себя остановиться, но было поздно. Вопреки привычной выдержке, ладонь уже выбирала ритм, сначала неохотно, а затем живее, с каждой секундой норовя сорваться. Обычно всё происходило очень быстро, практически без настроя, где отработанный сценарий и неловкие от усталости движения едва ли доставляли удовольствие, но в целом делали своё дело, а теперь…       Он намеренно то замедлялся, то, наоборот, лихорадочно водил кулаком вверх-вниз, крепче и грубее, как это делал с ним асмо. Несмотря на влажность, губы ссохлись вместе, и, ощущая непреодолимую потребность в прикосновении, Лем мазнул ими по матовому стеклу. Повторил то же самое языком, прочертя короткую светлую дорожку. Ничтожно мало: всего лишь иллюзия интимного контакта, но хоть что-то.       Шея и плечи горели, капли прожигали кожу, путешествуя по телу сеткой ручейков. Он ласкал себя почти беззвучно, как привык, заменяя стоны дыханием сквозь сжатые зубы, пока оно не стало вырываться чаще, сливаясь с шумом воды. Лем представлял Джери, — сначала его руку, а затем его горячий рот и настырное скольжение языка, — всхлипнул и подавил голос, когда каждую клетку охватил предупреждающий трепет. Неважно, где и с кем, он всегда смаковал этот момент перед самым концом: мучительное и до безумия сладкое предвкушение. И чтобы сделать это чувство ещё приятней, свободной рукой он слегка оттянул мошонку. Стало невыносимо хорошо. Лем перестал сдерживать накаты кайфа, просто не мог. Это все равно что стоять под расшибающими спину потоками водопада, рано или поздно поддашься течению, можно лишь успеть задержать дыхание и позволить стихии снести тебя.       В последний раз дёрнув рукой, Лем содрогнулся и зажмурился, ощущая, как его буквально раздавливает оргазмом. В горле застрял придушенный стон. Он припал на колени, судорожно хватая ртом воздух и проливаясь серией белёсых струек, казалось, целую ёбаную вечность. Учитывая, что ещё совсем недавно он попрощался с впечатляющим количеством живчиков, из него вышло, наверное, не меньше литра. Без шуток, он впервые видел у себя столько спермы. И последние капли выжимал в порядке остаточных блаженных спазмов. Теперь в нём точно ничего не осталось.       Он обессиленно прильнул к плиточной стенке и уставился перед собой. Грудь ходила ходуном, пар заволакивал глаза, а мерное журчание слышалось поверх вибраций внутри черепа, — состояние как после мощного прихода. Пожалуй, ещё мягко сказано. Лем охарактеризовал бы это одним простым словом — зачёт. Плюс ко всему — керамический поддон душевой приятно холодил задницу.       Только мысли путались, принимая форму водоворота из беспорядочных вопросов к самому себе. Что здесь происходит? Что за хуйня творится? Почему он ни с того ни с сего целуется с парнем, дрочит на парня, теперь ещё и убивается по парню? От осознания, до чего же он докатился, стыд и унижение затопили с новой силой. Лем чувствовал себя жалким.       Ну почему? Почему он утратил бдительность и не выстоял перед Джери? Почему позволил ему так далеко зайти? Почему не проявил достаточной твёрдости характера в нужный момент, да ещё с такой лёгкостью дал подорвать веру в себя, в свои моральные устои?! И что теперь? Вынести все свои убеждения-принципы-образ мышления-систему ценностей на помойку? А кто он без этого синонимичного ряда, который строил не один день? Слабодушное ничтожество? Пустое место? Тряпка? Человек без внутреннего стержня — это тень.       А самоуважение? Почему он позволил асмо облапать себя там, где не позволил другому? Никак сегодня он чуть не убил Алекса за попытку немного потискать его тылы. Тогда почему он так же не отправил в нокаут рыжего? Тот хоть и малость повыше, но по силе они совершенно не отличаются. Даже не умея толком драться, Лем мог повалить Джери и познакомить его рожу со своим кулаком, чтобы асмо усвоил этот урок. И это не говоря уже о том, чтобы элементарно освободиться и сделать ноги.       Лем пребывал в шоке. От Джери и, главным образом, — от себя. Теперь-то парень полностью постиг смысл слов асмо:       «…чтобы сблизиться, чтобы довести тебя до одержимости мной, чтобы ты думал только обо мне, понимаешь?»       Да-а-а… Он понимал. И от этого понимания назревала истерика.

Я. НЕ. ГЕЙ.

      Эти три слова были вытесаны в форме гигантских монолитов, которые долгие годы служили одной из множества надёжных опор в фундаменте его внутреннего представления о самом себе, по крайней мере, до не давнего времени. Сейчас буква «Н» очень сильно подверглась эрозии, начала крошиться. А с буквы «Е» даже успел отколоться приличный кусок. Неизвестно, сколько ещё выдержит горная порода до окончательного краха. Каждый час, каждую минуту, каждую секунду, начиная с того момента, как Лем познакомился со сталкером в игре, его словно размывает, выветривает изнутри. И становится хуже. Любое неосторожное решение может стать фатальной ошибкой, где не будет обратной дороги.       Джери пробил брешь в его защите и без лишних раздумий продолжил упорно расширять её по краям, выгребая весь мусор со своего пути. Если срочно что-нибудь не предпринять, не замедлить, не остановить этот процесс разрушения, станет поздно, и произойдёт обвал. А там целый массив самомнения, что так удачно помогает Лемму удерживать самооценку на плаву и не обращать внимание на вековой пласт собственных комплексов.       «Лем, ты такой слабак. Может, перестанешь ныть по любому поводу? Будь мужчиной».       «Лем, ты такой тормоз. С первого раза ничего не врубаешь, — приходится на пальцах объяснять. Хватит тупить».       «Лем, ты такой ребёнок. Пора взрослеть, а не страдать фигнёй».       «Да он вылитое подобие какого-то сопливого педика. Эта челка до носа, смазливая мордашка и обтягивающие джинсы, точно ему не терпится задницей повилять…»       Никто не знал, но Лем специально отращивал челку, чтобы хоть немного прикрыть глаза, а обтягивающие джинсы начал носить, прознав, что девушкам это вроде как нравится. Также он хотел выглядеть серьёзней, поэтому привык через раз хмуриться и грубить. Вообще, он надеялся, что с возрастом внешне возмужает. Конечно, всегда можно было пренебрегать бритьём, однако с щетиной он походил на Билла Каулитца в образе горца, так что даже не рассматривал этот вариант.       На Лемма вдруг навалилось ясное видение ситуации: он — неудачник. В июне ему исполнится двадцать лет, а у него нет цели в жизни, нет работы, нет нормального хобби и нет девушки. А ещё у него нет решимости что-то менять. Как человек, злоупотребляющий самоанализом, он часто зарывался с головой в самого себя, иногда вплоть до неврастенического состояния. В такие моменты он был раздражён, так как на критический взгляд тратил дохрена духовных сил, а в итоге не видел никакого адекватного решения, откладывал проблемы на потом и вновь возвращался в подвешенное состояние, потеряв n-ый процент своей самооценки.       Учёба давалась с трудом. Он не схватывал все на лету, как большинство людей из его окружения. Приходилось долго вникать и грызть, реально грызть, чтобы понимать.       С девушками выходило по схеме «встретились-потрахались-разошлись». Найти-то он их находил, а вот общаться дольше месяца не получалось. И ему надоело слушать о том, какой же он грубый в постели. Почему грубый? Просто не нашёлся ещё тот человек, рядом с котором ему хотелось бы проявить себя с другой стороны…       На душе стало ещё паршивей. Всё-таки он слишком много думает. Если б только всё это можно было по-настоящему смыть…              Лем дёрнулся и открыл глаза. Заспанно оглядевшись, попытался определить природу раздражителя, который посмел нарушить его святое забытье. Диван по-прежнему покорно служил ему лежбищем, телевизор работал, — там шёл мультик «Том и Джерри», на журнальном столике вибрировал телефон. Блин, вот только закемарил без задних ног… Поморщившись, парень с неохотой потянулся за устройством, — тело противилось всякой физической нагрузке, — и проверил, от кого звонок. Это был Стэн. Со сладким зевком Лем ответил:       — Да?       — Доброй ночи! Вас приветствует служба интим-досуга «Сокровища залупы». Если вам никто не даёт, то всегда можете заказать шлюху. У нас вы найдёте богатый ассортимент девах: блондинки, брюнетки, рыженькие и лысые, тучные и анорексичные, губастые и сисястые, в общем, всех цветов и национальностей. Внимание, только сегодня беспрецедентная акция: три шлюхи по цене одной! Также у нас имеется широкий спектр услуг! Нажмите один для подарочного секса по телефону. Нажмите два, и мы предоставим скидку на анал. Нажмите три, чтобы получить эксклюзивный пакет услуг: эротический массаж, отсос и чупа-чупс ХХL. Нажмите четыре…       — …Что надо нажать, чтобы ты заткнулся, м? — устало оборвал пулеметную очередь слов Лем.       — Чтобы оператор заткнулся, наберите языком на тачпаде 4983701… — С той стороны донесся взрыв разноголосого мужского хохота.       Лем тоже не удержался от смешка. Вечно Стэн со своими шуточками… Теперь он окончательно проснулся.       — Дай Чарли.       В трубке зашелестело, и вскоре его позвал друг:       — Лем, ты дома? — Чарли всё ещё посмеивался.       — Ага. Что это на него нашло?       — Мы только что из секс-шопа. Стэна пропёрло, как всегда.       — Так вы купили?.. — не договорил и ещё раз усмехнулся Лем.       — Ага. А ты не передумал?       Встречный вопрос заставил парня ещё раз проанализировать ситуацию: а стоит ли его план практического воплощения? От его выбора зависело многое. Он оторвал взгляд от журнального столика и в задумчивости уставился в телевизор.       На экране Том с коварной мордашкой налил себе в миску свежего молока, спрятал бутылку в горшке под цветком и только принялся лакать в своё удовольствие, как заметил что мышь Джерри тоже решил утолить жажду из его запаса. Завидев врага, мышонок хитро заулыбался и шмыгнул в свою норку. Кота, ясное дело, всё это не устроило, и для верности он придвинул шкаф, закрыв таким образом дырку в стене, после чего вернулся к миске. Стоило возобновить коту трапезу, когда сверху опустилась соломинка, через которую Джерри, сидя на голове у Тома, уже в наглую сосал молоко. Обнаружив этот беспредел, Том потянулся лапой за поленом у камина, осторожно достал бревнышко и со всего маха долбанул себя же по макушке. Подпрыгнув, мышонок увернулся и приземлился позой балерины аккурат на том месте, где у Тома вскоре выросла неестественно огромная красная шишка.       Ебаная мышь… В отличие от большинства сверстников, Лем в детстве всегда сопереживал Тому, а не Джерри. Эта крыса натурально издевается над бедным Томом, в каждой серии выставляет его дураком…       — Йо, Лем. Ты ещё здесь?       Заслышав обращение однокурсника, парень опомнился:       — Я не передумал.       — Уверен?       — Уверен.       Лем разобрал тихий вздох Чарли. Тот ведь не думает, что он в последний момент пойдёт на попятную?       — Ладно… Тогда жди. Мы будем где-то через двадцать минут.       — Окей.       — И да благослови нас Корейский Рандом!* — неуместно бодрым голосом добавил на заднем фоне Стэн перед тем, как Чарли отключился.       Отложив телефон, Лем откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Он не беспокоился, что вновь уснёт. Этой ночью сон не явится к нему, даже прими он все привычные для этого меры. Обычно, если Лем не мог заснуть, то представлял свой любимый образ, который всегда помогал ему найти забытье. Он видел, как ныряет в безлюдный бассейн, опускается на самое дно и дрейфует. Вода обволакивала, на примитивном уровне навевала смутное воспоминание об утробе матери, тогда появлялось ощущение защищённости, и приходил сон.       И в этих своих образах Лем был один, сколько себя помнил. Он засыпал, сворачиваясь в позе зародыша, обнимая себя руками и втягивая шею, — это приносило ему удовлетворение некой духовной потребности. Потребности в изоляции.       Мама говорила, что в возрасте двух лет у него наблюдались признаки аутизма: ему не нравилось смотреть людям в глаза, он не хотел играть с другими детьми и всегда тихонько занимался чем-то своим, например, перекладывал кубики с места на место или снова и снова расставлял фигурки по шахматной доске. Даже не зная тогда правил игры, он просто любил повторять одно и то же раз за разом. Это помогало ему думать, уходить в свои детские фантазии. Если же его отрывали от своих занятий, он начинал хныкать и всячески проявлять агрессию.       Всего этого Лем не помнил. Да и был ли смысл помнить, если проблема во взаимодействии с окружающими не затянулась, и в трёхлетнем возрасте он всё-таки начал адаптироваться, общаться со сверстниками и получать от этого удовольствие, которое испытывает всякий нормальный ребёнок. Правда, отголоски остались. Довольно часто он зависал в состоянии, отдалённо напоминающем транс. В такие моменты Лем на некоторое время уходил в себя, о чём-то размышлял, пока люди не «выдёргивали» его обратно, при этом отмечая неестественную отстранённость. Он привык слышать в свой адрес что-то вроде «ты — тормоз» или «хватит витать в облаках».       Лем вновь посмотрел на журнальный столик. Когда гипнотизируешь одну точку, легче всего уйти в себя. И сейчас ему как раз хотелось дойти до той самой изоляционной кондиции. Ему хотелось поиграть в Aion. Только Джери так и не разбанил его.       Джери. Ебучее недоразумение. Он всё портит. Он лезет в его жизнь прямо как те дети, что мешали Лемму в детстве тихо играть с кубиками и думать о своём. А ещё Джери лезет в его личное пространство и, в частности, на территорию его задницы…       С натужным вздохом Лем томно прикрыл глаза. Одно лишь воспоминание о рыжеволосом парне, и тело заново наполнилось возбуждённым трепетом.       И как он может уснуть, если только что нарушил последнюю заповедь сталкера? Наверное, её надо было назначить, как первую. Впрочем, в этом уже не было необходимости: Джери выжег в нём последнюю заповедь в виде вечного тавро.              

«Десятая заповедь сталкера: не влюбляйся в свою жертву».

                    

***

             На двери — доска для дартс. Не профессиональная, а китайская, дешёвая, какую дарят на Рождество ребёнку, как дополнительный подарок к основному. Когда-то яркий круг поролона теперь был выцветшим и рыхлым: всё сплошь изрыто мелкими точками от проколов, царапинами и вмятинами, точно следами содранных нарывов на коже.       В центре мишени с помощью дротика крепилась неровно обрезанная фотография, где полубоком изображался молодой парень, совсем ещё юноша. Он смотрел исподлобья куда-то мимо. Волосы цвета антрацита продолжала отпущенная ниже бровей чёлка, под ней бледнели глаза — пытливые и режущие, в обрамлении ресниц-иголок. В тонких деликатных губах читалось упрямство.       Тихий звук рассекающего воздух дротика, и острие воткнулось в самый край мишени.       — Чёрт…       За ним последовал второй, улетевший вообще мимо доски, чтобы отскочить на пол. Сразу после него ещё один, и снова мимо.       — Да блять…       Зато следующий укол острия пришёлся точно в правый глаз парня на снимке.       — О, нет… Мне так больно... Зачем ты это делаешь? Зачем? — Наигранно хныкающим голоском запричитали из глубины комнаты.       И вновь бросок. Новая попытка принесла попадание промеж глаз.       — Нет. Перестань… Чего ты хочешь от меня? — Кто-то явно передразнивал чужую манеру речи, предположительно, брюнета на фотографии, причём делал он это намеренно комично.       А далее посыпался настоящий град из дротиков, — теперь они с удивительной точностью врезались в юношу на снимке, кромсая его словно жала в разных местах, в нос, в губы, в глаза, и каждый раз попадание сопровождалось комментарием-издёвкой.       — Отвали...       — Отстань от меня…       — Ты достал меня.       — Да, Джери, да… да… да…       — О, я смотрю тебе это нравится?       Залп дротиков прекратился, и теперь лицо представляло собой жертву процедуры иглоукалывания.       Глядя на это великолепие, Джери фыркнул, отправил последний кусочек Bounty в рот и бросил упаковку в основную шуршащую кучу из фантиков, где их уже скопилось не меньше десятка.       Он взял в руки телефон и нажал плей, чтобы ещё раз проиграть то видео в фейсбуке, где Лем прижимает собой Стэна к земле, наклоняется к нему и замирает. С минуту Джери испытывающе наблюдал это, точно выискивал какое-то скрытое сообщение. Он не отводил внимательного взгляда, даже когда видео закончилось. Не меняя позы, парень принялся быстро крутить сотовый в пальцах, прошёлся пятернёй по волосам, задумчиво смотря перед собой. Затем вновь поднял глаза на доску для дартс.       Через секунду телефон с грохотом врезался в центр мишени так, что та пошатнулась и свалилась на пол к остальным непопавшим в цель дротикам.