Мой личный сталкер

      — ...Ты серьёзно? Да он же один сплошной голливудский штамп…       — Да в каком месте ты видишь штамп?! Это интерпретация для нечитавших комикс. И на мой взгляд, достойная…       — Ты хотел сказать лажовая? — Джери передёрнулся, всем видом изображая наигранное отвращение. — И к чему вообще интерпретация? За какой надобностью Рэйми переврал большую часть оригинала?       — Оригинал — это комикс. А экранизация — кино, — с нарастающим нетерпением настаивал Лем, и они нога в ногу свернули за угол к пустеющему шоссе. — Неужели непонятно, что при создании фильма всегда учитываются предпочтения потенциального зрителя? Идёт расчёт на определенную аудиторию, охват которой чем шире, тем лучше… Конечно, в итоге мы получаем своего рода адаптацию. Ну и что с того?! От этого «Человек-паук» ничего не теряет!..       — Конечно, теряет! Мне нужна не адаптация, а канон…       — Да что ты, блять, заладил «канон да канон»?! Режиссёрская версия не хуже канона!..       — Хуже! Я согласен, что формат фильма диктует свои условия, но я уважаю «паука» в оригинале, и мне приятно видеть близкое соответствие с исходником, а не довольствоваться посредственной киноверсией для ширпотреба...       — Ширпотреб?! Ширпотреб — это как раз-то новый паук! — прорычал брюнет. — Он практически кричит, что снят для сбора денег и школоты, падкой на яркую обёртку и плюющей на содержание.       — А ты ретрофаг? — через смешок фыркнул Джери. — По-твоему старый, подогнанный под поверхностные вкусы потребителя аналог паучка во всём даёт прикурить новому? Ты же не тупой, чтобы не признать очевидного: новый паук вобрал в себя динамику и напряжение, живой юмор и всю креативность современности. Он актуален.       — Причём тут ретрофаг? Старый человек-паук не настолько старый, чтобы быть ретро. И да, не тупой. Больше динамики? Да. Спецэффекты радуют глаз? Да. Продуманная постановка боёв и перестрелок? Да. НО! В старом есть что-то человеческое, настоящее, благодаря чему воспринимаешь фильм ближе, а главное — веришь истории от начала до конца… И за героем в прошлой серии гораздо интересней наблюдать, потому что там уделяется внимание его внутреннему миру. Это не дешёвая карикатура. Он действительно ценит силу и от того скрывает свою личность... Именно поэтому старого человека-паука тянет пересмотреть, он цепляет, а новый — это зрелище на один раз, весёленькое шоу с целью скоротать время.       — Господи, да ты вообще не шаришь. Фильм про супер-героя и должен быть таким, бодрым и зрелищным, без лишних психоэмоциональных замутов. Если мне понадобятся сложные герои и тонна смысловой нагрузки, я посмотрю «Шестое чувство» или экранизации по Стивену Кингу. Это же хороший фильм, чтобы отвлечься от повседневной рутины и расслабиться…       — …Это деградация, — перебил Лем. — И я без тебя знаю, что подразумевает фильм про супер-героя! Но новый человек-паук это же проходной шлак!.. Неужели не видно, что там всё наигранно и предсказуемо?       — Мне ближе по духу новый. В отличие от старого нытика-ботана, у нового есть харизма, понимаешь? Он не только виртуозно даёт по щам, но ещё и развлекается в процессе, троллит. И это подкупает…       — Тупые понты. Пара комичных моментов не в счёт…       — …А ещё новый человек-паук со скейтом гоняет…       — Очень резонно, — закатил глаза Лем.       — Я, кажется, смекнул: ты так защищаешь старого паука, потому что в тайне дрочишь на Тоби Магуайра?.. Не, я тебя не осуждаю. Он же настоящий самец, да? — ухмыльнулся Джери, тут же демонстрируя в районе паха пошлые движения рукой.       Лем в ступоре тормознул.       — Ты конченый уебан.       — Так я угадал? — не переставая улыбаться, тоже застыл на месте рыжеволосый.       Он обратился к парню и в нарочито притворном понимании наклонил голову, вскинул брови, явно ещё больше провоцируя того подыграть. В уголках губ затаился смех.       — Я убью тебя, — с напускным спокойствием предупредил Лем, усилием воли не позволяя вырваться смешку за пределы серьёзного выражения.       В ответ другой лишь пожал плечами, что можно было толковать в качестве скрытого вызова: «Ну попробуй».       И будучи и так на взводе после спора, Лем позволил себе принять его. Одним рывком он выставил перед собой руки, имитируя фирменный бросок паутины человека-паука, после чего сразу же сорвался прочь по направлению к подъездной улице спального района.       — Эй! Куда…       — Уделайся, нубодрыщ! — Смеясь, брюнет пересёк дорогу и побежал навстречу первым жилым домам.       — Ты охренел?! — Как того и следовало ожидать, асмо не оставил выходку без внимания, припустив следом, и, насколько Лем мог судить, тоже посмеиваясь. — Давно бана не получал?! Решил ещё и в реале нарваться?!       — О, ДА! Я жду не дождусь твоих банов, хуесос!       — Кастуй, пока не догнал, булка!       Что бы там Джери себе не воображал, Лем решительно был настроен не сдаваться. Пусть глотает заслуженную пыль из-под его ног. В следующий раз подумает дважды, прежде чем травить свои жалкие пидорские шуточки. Да что там шуточки. Это ещё полбеды. От Джери можно было ждать чего угодно. И Лем на своё несчастье уже успел ознакомиться с парочкой рыжих закидонов.       Выяснилось, что лупить автоматы (и не только автоматы, а ещё много чего, например, своих братцев-корешей) самое нормальное дело, по словам асмо, чуть ли не добрая традиция. Ещё тот обожал крутить одну и ту же песню по кругу, даже не успев её дослушать до середины. И по его вине Лем теперь непрерывно проигрывал в мыслях блатной мотивчик перцев. Один раз, два раза, три раза. Заело…       Потом в метро у них состоялся спор. Реслинг на словах или так называемые «брутальные мужские разборки». Хотя если учитывать, что их разговоры и так не отличались благородным тоном, а сводились по большей части к предвзятым наездам с забористыми матами, Лем натянуто охарактеризовал бы «спор», как их обычную форму общения, так что ничего особенного по сути не произошло. А камнем преткновения стала глубокая убеждённость Джери, что красная птичка из Angry Birds — «абсолютное ничтожество» и не идёт ни в какое сравнение со своим жёлтым собратом.       Беспредел. Возмущению эллийца не было конца; более того, отстоять репутацию красной птички являлось для него вопросом чести. Спор разрешила усевшаяся рядом девочка лет двенадцати, которая заверила, что «обе птички сосут», а самая лучшая — это чёрная. Оспаривать её мнение парни не рискнули: грозный вид юного создания упразднял любые протесты. Ко всему прочему, им предстояло обнаружить, что за своими увлечёнными дебатами они пропустили нужную станцию с отрывом порядка в две-три остановки. Пришлось возвращаться. И уже в обратную сторону они снова чуть не разминулись с пунктом назначения, на этот раз громко выясняя, по чьей вине это произошло, а затем споря о технике оригами. Оказывается, делать японского журавлика в школе их учили по-разному.       Дальнейший путь болтали без умолку, перекидываясь с одной темы на другую и едва ли обращая внимание на городское течение многолюдных проспектов, парков, обшарпанных зданий и убранных листьями дорог. Ничего этого Лем не улавливал, точно сознательно отгонял от себя привычное восприятие окружающего. Он не знал, в чём причина: в нём, в Джери, в чём-то ещё, но его голова бурлила, она работала практически на износ, выкипая наружу переизбытком мыслей, лихорадочно отыскивая нужные слова, сосредоточивая и выстраивая их в самых смелых сочетаниях. Когда ему думалось, что он уже достаточно высказался по теме и добавить нечего, Джери разворачивал вопрос под другим углом, и жажда говорить подступала снова.       Самым приятным для Лемма было отвечать лаконично и не задумываясь, в такие моменты он ясно видел, что по ряду вопросов знает гораздо больше Джери. Только тот довольно ловко перестраивал тему в свою пользу, и тогда приходилось сложно. Порой их разговор приобретал совсем уж спонтанно торопливый характер, и, спеша озвучить мысли, один перебивал другого, отчего либо язык заплетался, либо слова путались, и в итоге оба хохотали на всю улицу, скандируя только что порождённый перл.       Они обсуждали игры и фильмы, комиксы, интересные идеи и компьютеры, учёбу. Говорили обо всём. Спорили и смеялись. Иногда дурачились, смешно комментируя или передразнивая некоторых прохожих с откровенно манерным поведением, при этом не упускали возможности таким же образом поиздеваться друг над другом, отчего периодически раздражались, но теперь не буйствовали, ограничиваясь взаимной демонстрацией среднего пальца и упрощённым до одного слова матом.       Город водил кругами, расступался и обтекал, увлекая с забитых машинами и людьми шоссе в переплетения неприметных переулков. Где-то там в урбанистическом узоре строек, домов-многоэтажек и магазинов пропадало время. С того момента, как они покинули станцию, прошло два часа, а то и больше, и им ни разу не выпало возможности задуматься над этим. Лем не осознавал, насколько внимательно слушает Джери, не отрываясь и следя за движением его губ, поглощая каждое слово, усваивая. Асмо говорил по-разному: то сыпал шутками, то переходил к научным терминам, то отвлекался от основного и добавлял что-то из своего прошлого. Последнее послужило чем-то новым. Лем даже не заметил, когда принялся урывками пересказывать события, что сковывали их общение негласной печатью шести лет. За эти годы произошло многое, и многое он помнил очень ярко, но пускаться в откровения не стал, хотя по терпеливому молчанию собеседника определил, что тот не настаивал на большем. И стоило брюнету перестать говорить, Джери быстро перенимал инициативу, как если бы боялся позволить им обоим опомниться и тем самым развеять истончённый образ близости.       Продолжая движение, тени их фигур удлинялись, задевали друг друга и накладывались, чтобы затем вновь вытянуться рядом в трафареты сюрреалистичных существ. От изломанного зданиями горизонта расходились растопленные закатные краски; солнце западало в перекрученную, складчатую материю облаков, воспалялось и просвечивало оттуда накалённым ядром, насыщая небо переливами оранжевого. Лем смотрел, как блики скользят по капотам машин, множатся в окнах высоток и перебегают в стеклянные двери забегаловок, пока Джери вёл их параллельно автостраде и рассказывал про работу в спортивном магазине.       Они шли через парк, затем вдоль заграждения баскетбольной площадки, где в последние часы вечера ещё играли дети. Просачиваясь сквозь желтеющую листву и выборочно срывая отжившее, тёплый свет дышал на тротуар; под ногами еле слышно шуршало неоднородное буро-жёлтое панно. Лемму казалось, что листья походят на выцветшие и измятые стикеры с отрывных блоков. Такие фигурные, оформленные в духе осени с идеальным заводским принтом. Когда-то подобранные один к одному они теперь раскиданы по округе, и не исключено, что на них даже было что-то написано, например, подобием шрифта Брайля. А там наверняка окажется что-нибудь провидящее и предостерегающее, прямо как те не слишком оригинальные напутствия в записках из китайского печенья:       «Вас обдувает ветер перемен. Приготовьтесь пожинать жестокие плоды судьбы».       «Проблема не там, где Вы её ищите, и скоро будет слишком поздно».       «Будьте осторожны. Возможно, кто-то пытается усыпить Вашу бдительность».       «…Тебе не надоело?»       Но ему не надоело. Потому что слушать Джери, его переменчивый живой голос, уверенный выговор, что так здорово отвлекал от усталости и угрюмых мыслей, казалось правильным. Непривычным, но правильным, невесомо знакомым, как прикосновение к утраченной части себя. И парень ловил его немного обеспокоенный взгляд, различал беглую настороженную пытливость и что-то ещё, приглушённо робкое, точно Джери боялся наскучить ему. Лем находил эту внимательность по-детски забавной, тем более, что за последние несколько часов ему не приходилось жаловаться на скуку.       Пройдя очередную остановку, они приметили в конце торгового ряда ещё открытый магазин украшений для дома. С улицы привлекали огоньки красочно зловещей витрины со свежим ассортиментом в преддверие праздника. Настоящий аттракцион «Замок ужасов» — от такого просто так не откажешься. И Джери с азартом первопроходца затащил Лемма за собой.       Внутри, как и ожидалось, царил полумрак в духе грядущего Хэллоуина. Многочисленные лампы-свечи, фонарики, ассорти из гирлянд и торшеры под абажурами улыбающихся тыкв создавали дрожащий пещерный свет. Стены украшали декоративные флаги с изображениями скелетов, пиратов, ведьм и прочей нежити. На полках покоились всевозможные диковинные вещички и элементы грима.       Лем ходил между полками без особого энтузиазма (всё это мозолило ему глаза из года в год) и примерял разные маски. В прошлом году, чтобы посетить Хэллоуинскую вечеринку дома у одного пятикурсника, ему довелось вырядиться чёртом, если, конечно, лаконичные красные рожки и хвост-стрелу вообще можно было назвать полноценным костюмом, но таковы условия входа, и тут тусовка диктовала свои правила. Не то чтобы Лем обожал этот праздник, но отдыхать он любил, халявную выпивку тоже любил, причём под любым предлогом. Так что главное — вовремя приобрести соответствующий духу праздника атрибут, и необязательно навороченное самодельное трико. Самый проходной вариант — маска. Нацепил шлем Дарта Вейдера, и фэйс-контроль, считай, не проблема. Только тогда на вечеринке было целых пять Вейдеров, а вот ситуация с Йодой оставляла желать лучшего.       Может, поэтому в ходе недолгого изучения выбора Лем отдал предпочтение морщинистому и зелёному ушастику. Джери же напялил маску Крика, и на этапе взаимного оценивания они снова поспорили, на сей раз чей образ круче и кто кого нагнёт при личной встрече. Дебаты плавно перешли в драку оторванными конечностями зомби; они перебегали от полки к полке, принимали киношные боевые стойки, кружили вокруг скелета в чепчике, отчего тот клацал и дребезжал; в конце концов, наловчившись в фехтовании, Лем всё же своевременно оттеснил Джери к декоративному гробу, откуда враг уже принялся кидать в него дёргающимися пауками-пищалками. Противостояние набирало обороты, и вскоре заливистый ребячий ржач долетел до пожилой продавщицы в ведьмовской шляпе; под лавиной её изощрённой ругани, что по интонациям в самый раз дополняла образ ворчливой карги, парни вылетели из магазина на аллею.       Успокоиться получилось лишь через три квартала, и после обнаружилось, что Джери в суматохе упрятал одного тарантула под толстовку. Лем немного удивился, но это было не его дело, чтобы разоряться пустыми наставительными речами. Поэтому он только спросил: «Кстати, а ты видел нового человека-паука? Такая херня…»       И понеслось…

***

      Для парня с больным коленом Лем бегал быстро. Достаточно быстро, чтобы согнать спесь с опытного любителя утренних пробежек, и достаточно выносливо, чтобы долго держать приличную скорость. Он знал, что поплатится за это и не удивился, когда в ноге стало предательски простреливать, сначала через раз, затем без остановки, очень сильно, так что на подходе к дому боль приближалась уже к стадии нестерпимого.       Лем остановился, уперев руку в забор соседского коттеджа, другой — тут же принявшись растирать стенающее колено. Лоб горел, сердце выколачивало сбивчивый ритм, и он задыхался, поражаясь собственной слабости. На футбольном поле он никогда не был лучшим по технике, но носился очень проворно. И когда он успел растерять всю сноровку? Куда делась мышечная радость от физической нагрузки? А дыхалка так вообще ни к чёрту.       Брюнет шумно выдохнул и огляделся. Проезжая часть родного спального района напоминала темнеющий коридор, где ряды домов постепенно обретали схожесть с угловатыми ночниками: в окнах горел свет, на застеленных листьями лужайках зажигались садовые светодиодные фонари. И не было людей, даже террасы пустели, что едва ли удивляло, потому что время наверняка перевалило за девять, — Лем был в этом уверен. И как бы подтверждая его мысли, обречённо заурчал живот. Только тогда парень осознал, насколько голоден. Сейчас он съел бы целый холодильник со всеми мамиными припасами, несмотря на подавляющий процент пресного «приготовленного-из-отборных-экологически-чистых-продуктов» питания. Овощи-фрукты, йогурты и всякая муть из гербалайф. А ещё лёд. Да, лёд ему определённо пришёлся бы кстати…       Продолжая разминать колено, Лем снова посмотрел назад. В конце улицы блеснули фары семейного авто, который тотчас скрылся дальше за поворотом, послышался отдалённый лай, а кроме этого всё по-прежнему: появления людей не предвиделось, поэтому парень засеменил дальше.       И куда запропастился асмо? Вроде бы бежал за ним, они перекидывались традиционными посылами, Лем разогнался и завернул возле парковки, а чуть позже понял, что тот пропал. Может, решил, что гонять целителя по округе не самое увлекательное занятие на вечер и пошёл сразу домой своими окольными путями? Студент фыркнул. Пожалуй, и правда достаточно правдоподобный исход. Куда уж очевидней. Только вот почему крохотная его часть, та, которая была примитивно эгоцентричной и до ужаса капризной, обиделась и теперь раздражённо сопела от разочарования. Подумаешь, пошёл домой. Подумаешь, весь вечер болтали обо всём на свете, как лучшие друзья. Хотя какие там друзья? Если не считать, что они несколько часов подряд бесцельно шатались по городу, даже не думая идти домой, и чуть ли не взахлёб спорили о разной ерунде, то не более чем соседи, у которых совпадают маршруты. Так с чего бы расстраиваться? При таком раскладе наоборот радоваться надо, что этот рыжий урод не станет портить ему настроение на ночь.       Однако украдкой внутри всё равно засело саднящее чувство. Это те упущенные последние пять минут, что они ещё могли бы провести в компании друг друга. Но разве это что-то изменило бы между ними? Какие-то пять минут. Лем нахмурился. Что бы на него ни нашло, он и так позволил себе слишком уж много разговоров. Да и вообще, с чего он так часто думает о нём? Хватит.       Только вот повинуясь нестерпимой прихоти и ощущая себя полным идиотом, Лем всё равно напоследок оглянулся. Он надеялся, что увидит там знакомого рогу, безмолвно плетущегося позади и довольного тем, что ему удавалось столько времени оставаться незамеченным.       Но там никого не было. Улица мрачнела в полутонах и переходила косыми тенями во владение к высоким фонарям, где уже кружили ночные насекомые. Небо сгущалось и грубело. Послышался шелест.       Лем застыл и в очередной раз осмотрелся, проверяя округу на наличие каких-либо нарушителей тишины, затем шуршание повторилось, и он почувствовал, как что-то маленькое и махристое с мягким ударом попало ему в ухо. Парень дёрнулся, отступил, пытаясь рефлекторно скинуть с себя неизвестное существо, что противно подрагивало в волосах при любом телодвижении, после чего сориентировался и осторожно снял. На руке оказался обычный игрушечный паук, на вид мохнатый, глазастый и весьма реалистичный, чтобы поначалу спутать с настоящим. Его трясущиеся, обильно покрытые ворсинками лапки напоминали те самые текстильные липучки на одежду, в добавок он являлся чем-то вроде йо-йо, так как от него тянулся тонкий резиновый шнурок, свидетельствующий о запуске с чётко поставленной траекторией.       Лем обратился к коттеджу рядом, мимо которого только что прошёл, и, опознав в нём жилище Грантов, ухмыльнулся. Шнурок уходил аккурат в кусты между двумя домами, где ещё не так давно он устраивал себе базу для слежки за сталкером. Смерив заросли придирчивым взглядом, прикинул, подыграть или не поддаваться, пойти или сделать вид, что ему всё равно. Рыжему придурку в любой ситуации хватает наглости подначивать парня, и если ему так нравится доводить Лемма, для разнообразия мог бы придумать что-нибудь поумнее. Хотя ради интереса: какое у него сейчас выражение лица? И почему бы не глянуть на эту дерзкую веснушчатую физиономию перед тем, как пойти домой? Лем задумчиво улыбнулся своим мыслям и двинулся навстречу, наматывая резиновую паутинку на игрушку, пока не встал у самого края проёма, запущенного сорными растениями. Для проверки потянул шнурок на себя, на что ответом послужил приглушённый смех.       — Ты в курсе, что палишься? — так же усмехнулся Лем.       Тогда, продолжая посмеиваться, ему нарочито торжественным голосом поспешили объяснить:       — Это таинственный зов паука… Лишь избранные способны услышать и понять его…       Лем закатил глаза, еле сдерживаясь от дразнящей изнутри щекотки веселья, однако улыбка против воли делалась всё шире и шире.       — Иди на него. Следуй ему, как подсказкам внутреннего компаса… Он выведет тебя на верный путь…       Терпеть и дальше этот каламбур представлялось своеобразной пыткой, поэтому Лем раздвинул ветки и протиснулся в кусты.       — …А в конце ты найдёшь то, что давно искал…       — А в конце я найду рыжего пафосного уебана в зарослях травы… — со смешком поправил Лем и в качестве морали заключил: — Хреновый из тебя сказитель.       Джери стоял, привалившись к оголённому участку забора, и демонстрировал на пальце петельку, которой завершался шнурок, при этом улыбался во всю ширь своих идеальных зубов, так непозволительно открыто и живо, что у парня случился очередной передоз с потерей речи. Он смотрел на воплощение спонтанной и беспечной радости перед собой и задавался вопросом, зачем тот это делает, зачем и почему так улыбается. Он что, не понимает, как у него заразительно выходит? Очевидно, не понимал, как и то, что Лем не привык так много улыбаться и из-за этого теперь раз за разом безнадёжно терял контроль над собственной мимикой: губы предательски растягивались, не позволяя побороть эмоции, сводя на нет годами наращиваемую защиту и обрекая на провал все его потуги возвести между ними непроницаемый барьер.       Лем сдёрнул конец шнурка с пальца Джери и деловито постучал по забору.       — Тук-тук.       — Кто там?       — Это я. Человек-паук, — поздоровался брюнет и на правах аксессуара прицепил к волосам соседа игрушечного тарантула.       Тот же, ещё больше воодушевившись в лице, отвечал Лемму выжидающим в глазах весельем.       — Вот чё ты ржёшь?..       Поджав губы, будто удерживая себя на грани истерики, Джери продолжал молча давить лыбу.       — Я серьёзно. Нифига ведь не смешно.       — А мне — нормально.       — Блин, ты такой… — пробормотал парень, чувствуя, что сам с трудом подавляет импульс необоснованного смеха.       — Что?       — …тупица.       — Уверен?       — Нет. Ты фрик       — Фрик? — прикидываясь откровенно озадаченным, переспросил асмо и снял с себя паука.       — Да. Ты долбанутый чудила…       — А это что-то новенькое.       — Ты-ы-ы… — в погоне за исчерпывающим определением притворно протянул Лем. — … протухшая мокрица.       — Ого… Подожди. Мне надо это записать. — Джери спрятал игрушку и с напускным энтузиазмом принялся шарить по карманам джинсов, пока не достал необходимое: воображаемые блокнот и карандаш.       — Ты креветка.       — Из морепродуктов всё?       — Баклан.       — Птицы у нас в меню нет… — учтивым тоном официанта заметил другой.       — И баран.       — А вот баранины завались…       — И фаршированный тараканами круассан.       — Как изысканно, — восхитился безупречным вкусом клиента Джери, резво настрачивая на ладони заказ.       Лем не выдержал и прыснул.       — Ты достал уже. Ты меня разбанишь или нет?       — Дай подумать… — рога воссоздал в своём облике некоторую задумчивость, после чего резко выдал: — Нет.       — А если ты ещё раз подумаешь? На этот раз получше? — с интонацией добродушного учителя начальных классов вызверился брюнет.       — Хорошо. Я подумал получше. Что мне за это будет?       — Ничего.       — А если подумать?       Лем сложил руки на груди, повторяя симулянтский мыслительный процесс по примеру Джери, и с тем же выражением подтвердил:       — Точно ничего.       — Ответ неверный.       — Да ну? Мы в викторину играем? Или это забракованный тест на экзамене, где все варианты ответов одинаковые?       — Что-то вроде того. Но ты всё равно его уже завалил.       — Серьёзно?.. Вот облом. И даже пересдачи не будет?       — Ну это смотря, как ты меня попросишь… — Джери в первый раз опустил глаза. — Если внесёшь некоторые выгодные предложения, всё может быть. А при определённых условиях я даже подготовительный курс могу обеспечить.       — Так ты взятками промышляешь? — в насмешливом упрёке хмыкнул Лем.       — Ну… я бы назвал это особым видом договорённости на основе долгосрочных привилегий.       Наблюдая, как парень инертно ковыряет ногой землю, брюнет настороженно свёл брови. Что-то усиленно чиркало по его сознанию, посылая тревожные сигналы, разрозненные и быстро меркнущие, но в сущности доступные к осмыслению, доходи они в полной мере до места назначения.       — Ты баны раздаёшь исключительно как повод для вымогательства?       — Кто знает… — Джери пожал плечом и лениво отстранился от изгороди. — В любом бизнесе найдётся парочка запрещённых приёмов.       — Звучит как лохотрон.       — По мне, так дипломатия.       — Неважно. Как не назови, выглядит всё равно что схема для шантажа.       — Давай сойдёмся на «неформальном соглашении»?       — Неформальном… соглашении? — неуверенно проговорил для себя Лем, стараясь уяснить, скорей смысл слов по отдельности, чем их сочетания в общем, когда обнаружил, что Джери с какой-то непринуждённой плавностью переместился ближе, слегка зевнул и прислонился к соседскому забору, куда раньше пристроился спиной брюнет.       — Ага… Чисто для эксперимента заключим перемирие. Обговорим условия, согласуем временные рамки, потом подпишем и скрепим сделку…       — Ты… клеишь меня, что ли?       Джери приоткрыл рот, видимо, собираясь возразить что-то, но вместо этого смог выдавить только невнятное «эм-м-м». Его взгляд скользнул в сторону, уголки губ дрогнули, тут же расходясь в нервной улыбке, и парень отвернулся.       — Ну да. Уже минуты три как…       Заслышав его, Лем так же уставился себе под ноги. Он ощутил, как нутро сжимается в гнетущем спазме голода или чего-то ещё, похожего на навязчивый дискомфорт где-то под диафрагмой. Поднялось лёгкое раздражение. Если бы он мог вернуть всё назад, то продолжал бы разговор, делая вид, что его не заботит поведение асмо. И не пришлось бы лихорадочно соображать, что говорить и как реагировать. А тот по ходу и рад его замешательству. Толкает откровенно двусмысленные фразочки, лишь бы подразнить и посмотреть, как мысли эллийца приходят в состояние полного беспорядка. Сколько можно? Парень почти что забыл про его ориентацию. Неужели Джери не мог сказать что-нибудь другое? И на кой чёрт надо было всё портить? Зачем снова издеваться? Лем думал, что в ответ на вопрос асмо найдёт способ обыграть всё как шутку, посмеётся и выставит его дураком, который слишком много себе воображает. Но не станет открыто признавать своё стремление подкатить, нет. Поскольку это было всё равно что последний отчаянный бросок в надежде на взаимность. И Лем гадал, понимает ли Джери, что на подобные слова он умел разве что обороняться грубым юмором и оскорблениями, так как это легче, чем давиться напряжённым молчанием, подбирая достойные пути отхода, и терпеть безысходное, глодающее чувство недостатка в районе желудка. Но несмотря на это, Лем не хотел ссориться, по крайней мере, не сейчас, когда они нашли хоть какое-то подобие общего языка.       Серия тихих щелчков отвлекла парня от изводящих разум мыслей. В руке Джери держал зажигалку и с отсутствующим выражением смотрел на маленький оранжевый огонёк, что оживлял пространство закутка новыми тенями.       Только теперь Лем заметил, что асмо был без толстовки, как, впрочем, без скейта и сумки, — должно быть, успел сбросить лишнее дома. Беспечно, учитывая, что с каждой минутой воздух становился всё прохладнее и уже начал пробираться под кожу. Снова прощёлкав зажигалкой, Джери втянул шею. Лем почти видел, как на его руках едва проступают белые крапинки мурашек, когда вдруг и сам поежился от лёгкой ряби в позвоночнике.       Их молчание слилось с общей тишиной округи. Отдельные звуки смолкали, оставляя после себя смесь отголосков людской суеты и естественного копошения в опадшем ворохе. Темнота, по мере своего оседания, тушевала линии и приручала зрение, делаясь неброско осязаемой, как изнаночное чутье. Обрывки слабого ветра гасили непослушный запал, и парень вновь упрямо кликал зажигалкой, выдавая тем изматывающую его ломку. Подёрнутое мягким светом лицо застыло в сосредоточенном спокойствии, глаза гипнотизировали дрожащий зачаток пламени, отчего Джери выглядел каким-то отрешенным.       Растерянный с такого рода перемены Лем невольно задавался вопросом, о чём тот сейчас думает, и соображал, что бы такого сказать, чтобы ослабить постепенно сдавливающие их тиски отчуждения. Он искал слова, отчаянно нуждался в них, правильных и непредвзятых, но те шли в разброс или начинали казаться неуместными. Что ни скажи, скорей всего, прозвучит глупо. Мысли тоже разбегались, поэтому подобрать хоть что-нибудь стоящее представлялось уже непосильной задачей. Он лишь хотел вернуть Джери прежний настрой и опять почувствовать свободу общения, что успела установиться между ними в столь необычной форме. Или не было никакой свободы с самого начала? Просто короткая передышка, чтобы собраться с силами и возобновить конфликт с того места, где они закончили.       Вся эта неловкость сводила с ума. Голову натурально разрывало. Но серьёзно, кого волнует поток его тяжеловесного анализа? И какого чёрта он вообще должен страдать, пытаясь в чём-то там разобраться? Подобная дребедень явно не для него.       — Ладно. Я уже… Короче, мне пора… — процедил Лем, махнув куда-то в сторону неопределённым жестом, и для убедительности намерения поправил сумку на плече.       — Подожди.       Продолжая смотреть строго в пространство перед собой, не на асмо, парень наклонил голову в знак внимания.       — Можно кое-что спросить?       Брюнет покосился на Джери, пытаясь заранее определить ход его мысли, и кивнул.       — Ты злишься на меня?       Лем нахмурился. Странным образом тело налилось тяжестью, прогоняя решимость как можно быстрее убраться подальше.       — В смысле… За то, что я накричал на тебя. — Джери принялся суетливо чертить пальцами по волосам. — Вчера… и сегодня тоже, в подземке… Да и вообще…       Навалилось вязкое молчание. В тот момент восприятие сузилось в зрительном фокусе до состояния дрейфа, и Лем ощутил себя каким-то удалённым, вывернутым внутрь. Он запутался. Сперва подумал, что асмо так пытается в очередной раз задеть его, но, когда пригляделся, осознал, что тот не шутит. Рыжеволосый разъедал его выжидательно-взвинченным взглядом.       Желудок заныл сильнее. Лем видел или думал, что видит, что Джери чересчур напряжён. Может, из-за психологической тяги к никотину или чего-то большего. Найти подходящее объяснение не получалось, так как ему и самому было не по себе. Сознание, руководствуясь своими законами, комкалось в неоднородную массу.       Лем не хотел ничего отвечать, он даже не хотел смотреть на парня, потому что его взгляд давил, причём до степени удушья, и от него по нервам разгонялся ток, отзываясь лёгким неуютным покалыванием. Однако нарушить зрительный контакт было сложным, как если бы с глазных яблок не сходил стойкий паралич.       — Наверное, это я должен был спрашивать что-то в этом роде.       Асмо наблюдал за ним, так же требовательно и вопрошающе.       — Я не злюсь, — Лем постарался придать голосу свой обычный немного небрежный тон, но вышло будто бы устало.       — Тогда что?.. Не доверяешь? — Джери оставил забор и подступил на полшага, сведя почти на нет и без того малое расстояние. — Или я просто не в твоём вкусе?       Покалывание превратилось в статическое напряжение. На шее вытянулись короткие волоски, и кожа показалась сверхтонкой плёнкой поверх пульсирующих голых проводов. Осмысляя сказанное, Лем только и мог что уставиться куда-то в район груди Джери. Во рту возник бумажный привкус. Он попятился, в нужде вернуть дистанцию и не зная, что именно собирается произнести, — связки словно онемели.       — Я пойду… — Едва удалось выдавить слова, он почувствовал, как грубая хватка сдавливает сначала предплечье, затем — изгиб шеи, с силой утягивая обратно.       Лем оцепенел, когда губы асмо прижались к его, и задохнулся, когда те стали уверенно двигаться. Инстинкты опомнились наперёд. Брюнет дёрнулся, уходя от поцелуя, высвободил руку и рычагом вдавил обе в ключицы парня, стремясь вывернуться, отпрянуть. У него бы получилось, если бы асмо не успел удержать его за затылок и надёжно стиснуть скулы большими пальцами.       Они застыли в этой нелепой позе единоборства: один, сохраняя оборону, второй, готовый то ли брать измором, то ли свернуть шею, лишь бы не дать другому уйти. Лем старательно отводил взгляд.       — Всё. Не надо… — Он предпринял попытку разорвать замок, но рыжий даже не думал уступать, наоборот, ещё крепче обхватил его лицо, потянулся сам. — Хватит.       Лем изо всех сил ломанулся вбок, одновременно пытаясь оттолкнуть парня, и они вместе просеменили пару неуклюжих шагов по смеси из прелых листьев, сучьев и щебенки, по инерции чуть ли не заваливаясь, пока Джери не остановил ход одним упрямым рывком эллийца на себя. Сумка соскользнула на землю.       Кровь прилила через шею к щекам, где-то в горле душным тромбом долбило сердце так, что хотелось расцарапать. Напряжённо дыша, он вгляделся в глаза асмо, где стояли до одури развязная решимость и вызов, в зрачках затенилось желание. Джери вновь подался навстречу, на этот раз осторожней, и плотно прильнул к его губам, отстранился и повторил настойчивее. Затем опять — более нетерпеливо, и снова, уже переходя в череду совсем коротких лихорадочных поцелуев.       Лем ответил раза с восьмого и, даже не составив себе досрочного отчёта, что и зачем он нахрен делает, приник к асмо, начал медленно изучать, точно проверяя на подлинность своих прежних ощущений. Джери шумно втянул носом воздух, и парень уловил его возбуждённую дрожь, вжался сильнее, увлечённо перемежаясь с ним губами, тонкими и знакомо тёплыми, немного суховатыми, но внимательными к каждому движению. Он был сладким или нет, по крайней мере, так казалось.       Парень ощутил скользящий у кромки зубов кончик языка, сначала ненавязчиво и на пробу, будто проверяя рамки дозволенного, затем откровенно призывно, обводя по краям и чуть дальше. Встретившись на полпути, сошлись во взаимной ласке. По телу волной прокатилось тепло. Лем не особо умел дразнить, поэтому лишь напористо оглаживал и наслаждался тем, как невообразимо чувственно Джери сплетается с ним, теснит, не давая передышки, иногда посасывает в мучительном темпе, точно запоминает его вкус. Осмелев сам, парень попробовал прикусить. Последовал придушённый вздох, асмо замер и неловко провёл носом по его щеке, словно помогал себе успокоиться. Лица коснулись мягкие пряди, оставляя невесомый запах шампуня. Голодный вакуум внутри стал почти нестерпимым, и в низ живота потянуло томящим комом.       Лем хотел ещё. Его накрыло эмоциональной толщей неподавляемых, бредово беспорядочных импульсов, и он набросился на чужой рот, меняя угол и скорость, отчего голову закружило на виражах подступающей одержимости. Перехватив запал, Джери не церемонясь запустил пальцы в его волосы, сжал на затылке, они столкнулись языками, сопротивляясь, противостоя друг другу, поглощая напролом. Сбитый ритм сердца отдавал в уши приглушённой вибрацией, сквозь которую различались смачные отзвуки.       В поры забивался предательский жар собственного тела. Лем не знал, какого чёрта он вдруг так блядски замычал Джери в рот, каким неебическим образом в член врезалась грубая ширинка и почему, нахрен, он не может остановиться.       Пальцы асмо царапающим следом спустились по груди, задержались на боках, ниже, чтобы жёстко соединить их бёдра. Джинсовая ткань саднила просто запредельно, дискомфорт в паху переходил в знобящий зуд и доводил до иступляющей ломки, сквозь которую Лем осязал напряжение Джери, его стояк, твёрдо упирающийся в собственный.       В голове отрубило свет, он будто снова оказался заперт в туалете и снова сосался со сталкером, получая односложные команды либидо: обонять и осязать, лапать, кусать. Хотеть. Твою мать, как же он хотел его. Хотел так сильно, что ненавидел себя. И его тоже. Их обоих.       Джери обхватил за поясницу и повёл вперёд, на ходу судорожно забираясь под футболку, скользя горячими ладонями по спине. Лем неуклюже пятился под натиском, пока не упёрся в деревянный штакетник; асмо тут же протиснул руку под джинсы и сжал его задницу, на что парень возмущённо выгнулся. Ничего не вышло, так как асмо навалился сверху и поёрзал, увеличивая трение между их членами, спрятанными под тесной тканью. Ощущение было невъебенным, — Лем не представлял, как может быть настолько хорошо, так непозволительно здорово рядом с другим парнем. Казалось, Джери был везде: его руки гладили и тискали, губы — выцеловывали шею, прижигая засосами, язык — попутно выискивал ещё чувствительные местечки. Дрожа от возбуждения, Лем задрал его футболку до самых лопаток, впился пальцами. Они тёрлись друг о друга. Было почти невыносимо. Он мог бы кончить прямо так, в режиме «свободные руки». Он никогда раньше до такого не доходил, ни с девушками, ни наедине с собой. Это грязно. Если дрочить, то лучше в резинке и с закрытыми глазами, воображая, что это не твоя пятерня так низко оттягивает яйца вниз, пока другая гоняет быстрее-быстрее…       Джери всхлипнул. Наверное, он думал о чём-то похожем, потому что в следующую секунду молния на ширинке разошлась, давление ослабло, — Лем почувствовал его пальцы на своём члене, ноющем и блестящем от выступившей смазки, и запрокинул голову. Из горла вырвался стон. Второй он проглотил прямо перед тем, как асмо снова нашёл его губы, на этот раз неистово обмениваясь влагой. Новые всхлипы наслаждения норовили покинуть грудь, когда тот двигал рукой по налитой плоти, смело и грубо, он менял ритм и угадывал, получалось очень умело, идеально, так что Лем, зажмурившись, пошёл на поводу неутолённого голода, невольно начал сам толкаться ему в кулак. Тело работало автономно. Парень уткнулся в плечо Джери, хрипло дыша. Он вспотел. По венам гоняла не кровь, а раскалённая плазма. Грёбанный токсичный концентрат, от которого сводило нервы. Лем испытывал какое-то плотское бешенство, аморальный кайф. Это классно. Да. И он не остановится, не прекратит. Слишком хорошо.       Нет.       Вот только опять да.       — Да… — прошептал он в беспамятстве. — Да…       — Да? — Горячие дуновения опаляли кожу и оседали чуть пониже уха.       «Нет».       — Да.       И ещё раз «да». И с каждым движением руки Джери, с каждым новым, более сильным подкатом блаженства он повторял только эти выпрашивающие безудержные «да». Изнывающие «да». Распалённые «да». Они урывками сходили с губ, как универсальный ответ на все вопросы, множились и скапливались, вселялись в сумасшедший пульс. И раньше, чем Лем проронил ещё хоть одно «да», асмо внезапно опустился на колени и, быстро сдёрнув джинсы с боксерами пониже, накрыл его ртом. Это было пределом.       Когда вокруг плоти сомкнулись чужие губы и его настиг обволакивающий влажный жар, ощущения зашкалили. Лем беспомощно задыхался, наблюдая, как собственный член пропадает во рту Джери, как тот, не отрываясь, скользит по всей длине спешно и фанатично; и притянул его, заставил взять глубже.       Тело тотчас провалилось в звенящий эйфорический омут. Лем низко заскулил. Через него пошли серии сквозных разрядов восторга, словно каждая клетка ускорила метаболизм, а потом расщеплялась, превращая энергию в оргазм. Перед глазами роились искрящиеся точки. Он кончал долго: его будто вдели в горячий кольцевой тоннель, где звенья резко сжимались и разжимались, постепенно вытесняя остатки взболтавшегося застоя, за место которого нутро насыщалось серотонином.       Лёгкие боролись с воздухом, вздымали грудь. Лем уже не трясся, но без конца плыл. Всё плыло, навязывая упоительную слабость, сквозь которую он с трудом понимал, что происходит. Единственно знал, что слил очень много, — до этого яйца словно гудели. Джери продолжал мерно вбирать его, обнимая пальцами ягодицы. Наверное, уже всё проглотил… Он делал это как-то самозабвенно, что ли. Точно ему самому доставляли удовольствие. Лем допускал, что тот действительно трахнутый на всю голову. Но разве можно до такой степени кайфовать, отсасывая кому-то? Это полный бред.       Джери отодвинулся, только когда у Лемма больше не было сил держаться на ногах: его подкосило, и он съехал по забору, осел на землю, точно выброшенный на берег утопленник. Он по-прежнему отходил. Сознание напоминало обнулённый счётчик и отказывалось сотрудничать. И пока пульс успокаивался, взгляд сам набрёл на сидящего напротив парня.       Раскрасневшийся и немного растрёпанный тот держал руку у рта, оценивающе рассматривал в ответ. Губы слега припухли от усилий. Лем почувствовал желание прикоснуться к ним, поцеловать, однако у Джери был вид не то смущённый не то настороженный, при этом в глазах читалась совершенно неприкрытая похоть, благодаря которой парень тут же избавился от послеоргазменной дымки и сделал самый очевидный вывод: асмо был всё ещё на взводе.       — Ох, чёрт, — выдохнул Лем, закрыв ладонями лицо.       Чёртчёртчёртчёртчёрт… ЧЁРТ!       Он хотел забиться в угол, провалиться под землю, скукожиться, убиться об стену, отравиться, убежать… Отличный план. И парень начал в обратном порядке.       — Подожди…       Ждать Лем точно не собирался. Не думая больше ни секунды, он чертыхнулся и встал, немного повозился с ширинкой, стараясь не обращать внимание на асмо.       — Лем?       В твёрдость голоса проникло раздражение, но брюнет сосредоточился на поиске сумки. Та лежала у проёма через заросли сорных растений. Просвет между соседскими дворами хоть и был узкий и запущенный, но не полностью скрытый от чужих глаз. Пройди сейчас кто-нибудь поблизости, определённо увидел бы их.       Парень вылетел на дорогу и сразу сориентировался, так как в отличие от остальных коттеджей в его доме не горел свет. Только ещё успеть бы опередить рыжего. Рядом послышался шелест недавнего убежища, и вскоре тот уже стоял рядом, отряхивался.       — Слушай…       Пропуская дальнейшее обращение мимо ушей, Лем сорвался с места и побежал в направлении родного жилища. Тут направо и потом прямо, — это совсем недалеко, но сбавлять скорость нельзя. Если Джери догонит, все усилия будут насмарку, потому что брюнет теперь не был уверен, что сможет устоять перед ним. Перед его голосом, улыбкой, веснушками и очаровательным смехом, умными глазами, а ещё руками, губами…       Твою мать. Что за шизофренический гон?..       Лем гневно зарычал на себя за подобные мысли и пустился уже во весь галоп; колено тут же заныло, требуя сбавить обороты, но ему было наплевать.       — Лем!       Не слышать. Не видеть. Не говорить. Забаррикадироваться. Поставить кодовый замок и обмотаться колючей проволокой с ног до головы, чтобы больше не испытывать никаких искушений по поводу их близости. Многослойная непробиваемая защита. Бункер.       На подступе к крыльцу Лем замешкался с ключами и уронил.       — Чёрт…       Позади раздались шарканья. Желудок скрутило в отчаянном урчании, и парень успел подобрать связку как раз вовремя, потому что за спиной уже стоял сталкер. Звяканье брелоков казалось оглушающим, когда Лем поворачивал замок и открывал вход. Дверь захлопнулась.       «Восьмая заповедь сталкера: не надо недооценивать свою жертву».