Холодный человек

Элоиз Мешер было тридцать семь лет, тринадцать из которых она посвятила профессии семейного психолога в небольшом частном психологическом центре ― делу, которому она предавалась с большим увлечением и самоотдачей с самого первого дня работы. Её прельщали спокойная профессиональная карьера, благодаря которой она имела возможность влиять на чужие судьбы; уютный кабинет с большими окнами, выходящими на многолюдную портовую набережную; размеренные разговоры с пациентами, которых она предпочитала считать своими любимыми «гостями», и роль ― конечно же, роль мудрой наставницы, ненавязчивыми беседами подталкивающей людей к скрытому за их проблемами счастью. Это была несложная, приятная роль, подобная роли сказочной феи, и Элоиз нравилась мысль о том, что всё в её жизни идёт так, как и должно идти. Она выглядела ещё довольно молодо ― возможно, даже несколько моложе женщин своего возраста. Переживания по поводу первых, пока не особо заметных морщин, приближающейся отметки «за сорок» и потери былой активности были уже пережиты лет пять назад и отброшены в прошлое. Ей ещё оборачивались вслед, как и семнадцать лет назад: её стройная фигура, манера одеваться не вызывающе, но с элегантным женственным изяществом, а также картинные голубые глаза всё ещё притягивали поклонников, нередко даже уводя их интерес в сторону недвусмысленных предложений «о романе на стороне». Однако эти приглашения не производили на неё особенного впечатления и не грели женское самолюбие. Элоиз была в той стадии зрелости, когда знающая о своей красоте женщина осознает собственную привлекательность, но не делает из неё броский культ, не пытается манипулировать с её помощью, а просто живёт с ней в гармонии, принимая её как определённую часть себя ― приятную, но недолговечную. Недолго думая, Элоиз могла бы ответить, что она вполне счастлива. То утро понедельника началось как обычно: поднявшись раньше звонка будильника, Элоиз первым делом увидела на своей подушке руку мужа, перекинутую через голову, неслышно поднялась с кровати, приняла душ, оделась, села в машину и поехала в клинику за час до первого назначенного в тот день пациента. Анна, немолодая коллега-психолог, встретила её на этаже с двумя кружками кофе и домашним йогуртом ― каждое рабочее утро они с Элоиз вместе завтракали в пустой приёмной, наблюдая в панорамное окно, как пришвартованные на причале катера, ялики и лодки медленно уходят из порта, и пристань понемногу раскрашивается жизненными красками, наполняясь рыбаками, рабочими и портовыми моряками. ― Как дела, Элоиз? ― голос Анны звучал беспечно, мирно и тихо, соответствуя безмятежности просыпающегося городского утра. ― Всё хорошо, ― ответила Элоиз, бездумно пропуская через пальцы длинную прядь светлых волос. На солнце они переливались золотом, как сусаль на церковных куполах в ясный день. Они поговорили с Анной ещё немного, прежде чем Элоиз отправилась в свой кабинет. По дороге она попыталась вспомнить, кто значился в списке на десять часов, но так и не смогла. Она зашла в кабинет, думая о своём: о том, что на улице жара, а кондиционер в машине начал барахлить ― не мешало бы съездить в сервис и посмотреть, что с этим можно сделать; об отце, ждущем её звонка с прошлого воскресенья; о том, что на вечер четверга у неё с мужем запланирован поход в театр, хотя она так и не нашла подходящего случая сообщить ему об этом. Опустившись в своё кресло, она бросила мимолётный взгляд в зеркало, машинально поправила волосы и беспечно улыбнулась самой себе. День обещал быть хорошим, спокойным. До десяти оставалось чуть больше пятнадцати минут. Элоиз позвонила по внутреннему телефону дежурному регистратору, чтобы справиться, кем будет её первый пациент. ― Господин Даниэль Симон, ― бодро откликнулась девушка. ― В клинике первый раз. ― Благодарю, ― ответила Элоиз, кладя трубку на место. Она откинулась в кресле, обняла себя одной рукой, другую приложила к подбородку, в задумчивости прикусила ноготь большого пальца. Она вспомнила. На прошлой неделе ей позвонила её старая знакомая ― пятидесятилетняя госпожа Симон, весьма богатая и занятая дама, живущая на огромное наследство, доставшееся от покойного мужа и потому имеющая возможность и время посвятить себя любимому, но не очень прибыльному делу ― флористике. В голосе женщины звучало безмерное материнское отчаяние ― с её сыном, как она уверяла, творится что-то ненормальное, в свои неполные двадцать пять он так и не обзавёлся девушкой, и теперь, когда многочисленные знакомые семьи за не менее многочисленными зваными вечерами переходят от ненавязчивых намёков к откровенным вопросам, напрямую спрашивая о внуках, ей, бедной матери, становится стыдно поднять глаза. «Всё дело в его стеснительности, ― сокрушалась она. ― Даниэль очень застенчивый мальчик, ему всегда было трудно вести светские разговоры. У нас в гостях часто бывают весьма хорошенькие девочки, его ровесницы или даже младше, они интересуются Даниэлем, но всё без толку, потому как нет с его стороны абсолютно никакой инициативы! Я думала, с годами он преодолеет свою робость, станет увереннее, сможет если не сам познакомиться с кем-либо, то хотя бы ответить на проявленный к нему интерес. Бесполезно. Я не знаю, о чём он думает, когда-нибудь он доведёт меня до сердечного удара! О, милая, милая Элоиз, прошу тебя по старой дружбе, выручи меня и моего бедного Даниэля! У тебя хорошая практика, ты отличный профессионал, если ты не сможешь ему помочь, то не знаю, сможет ли кто-либо ещё. Пожалуйста, займись моим сыном! Убеди его, что женитьба ― это счастье, что он погубит себя, если останется одиноким, и заодно утащит за собой в могилу свою несчастную страдающую мать». Проникнувшись искренним материнским горем, Элоиз сердечно согласилась помочь, освободив утреннее время по понедельникам и пятницам для сеансов с Даниэлем. Госпожа Симон рассыпалась в благодарностях, заверила Элоиз, что он будет исправно ходить на приёмы, пообещала оплатить все сеансы и бросила трубку. Прошлая неделя выдалась насыщенной, и этот разговор вылетел у Элоиз из головы. Сейчас, наблюдая, как на изящных настенных часах быстро движется по кругу крошечный самолётик на конце секундной стрелки, она гадала, сколько искреннего переживания в словах госпожи Симон за судьбу сына, и сколько ― за своё неудобство перед статусными и авторитетными гостями. Как бы то ни было, проблема не представлялась ей тяжёлой. Элоиз никогда не подгоняла своих «гостей» под общие шаблоны, предпочитая видеть в каждом случае нечто особенное, уникальное, даже если проблемы их казались одинаковыми. Тем не менее, ей случалось работать с десятком пациентов с похожей ситуацией: в большинстве случаев причины сводились к признанию губительного влияния родительской гиперопеки, нежеланию менять статус-кво в личной жизни и банальному женоненавистничеству. С Даниэлем не должно быть трудно. Августовский жар дал о себе знать: почувствовав духоту, Элоиз расстегнула две пуговицы на белоснежной рубашке. В этот момент она повернула голову и с растерянной неожиданностью заметила стоящего в дверях темноволосого мужчину. Он смотрел на неё. Вопреки отточенной профессиональной невозмутимости, Элоиз смутилась. ― Прошу прощения, ― выпалила она машинально, вставая с кресла. ― Я не заметила вас. Доброе утро, я доктор Элоиз Мешер. ― Это вы простите, я не хотел вас пугать, ― приятным низковатым голосом отозвался гость. ― Я Даниэль. ― Прошу, присаживайтесь, ― изящным жестом ладони Элоиз указала на широкое кресло, стоящее на небольшом расстоянии напротив её. Закрыв за собой дверь, Даниэль не торопясь прошёл на середину комнаты, внимательно осматриваясь. ― И где же знаменитая фрейдовская кушетка? ― небрежно обронил он, не найдя в кабинете известный символ психоанализа. ― В моей практике кушетка не используется, ― спокойно объяснила Элоиз, улыбнувшись профессиональной улыбкой. ― Мы с вами будем беседовать лицом к лицу, сидя вот в этих креслах. Располагайтесь, Даниэль. Могу я предложить вам чай или кофе? ― Нет, благодарю. Пока он шёл к креслу, Элоиз смотрела на Даниэля, ощущая странную, несвойственную ей взволнованность, совершенно не соответствовавшую её многолетнему опыту и профессионализму. Он был высок, отлично сложен и, несомненно, чертовски хорош собой. Отбросив на ходу упавшие ему на лоб каштановые, слегка вьющиеся волосы, он обратил на неё пронзительную глубину арктического взгляда морозно-голубых глаз, погрузив её в не менее ледяное оцепенение. После разговора с госпожой Симон облик Даниэля, составленный в голове Элоиз из собственных представлений о робком юноше и прототипов её пациентов со схожей проблемой, был вне всяких сомнений, ошибочным. Не особо много думая на эту тему, она ожидала увидеть замученного отрока-переростка с проблемной кожей, поникшим взглядом и сутулой спиной, зажимающегося в углу и невнятно бормочущего бессвязные ответы на любую её реплику ― девять из десяти несчастных выглядели именно так. Она не была готова к тому, что Даниэль окажется таким раскованным в движениях, с таким твёрдым волевым голосом, и, Пресвятая Дева, так дьявольски красив. Да, несомненно, он был привлекательный. В меру жилистый, в меру тонкий, с правильными чертами лица, высокими рельефными скулами и мужественным, волевым подбородком. Одет он был со вкусом, дорого, но неброско. Встретив Даниэля на улице, Элоиз, без всяких сомнений, обратила бы на него внимание. Его нельзя было назвать ни смазливым, ни милым, ни соблазнительным: то была холодная аристократическая красота, с выражением неглубокой, но постоянной грусти во взгляде, отчего Даниэль казался старше своего возраста. Они сели друг напротив друга, некоторое время молча глядя друг другу в глаза. Солнце, ярко освещавшее кабинет, отражалось бликами на металлической поверхности мужских часов, опорах кресел; живые растения в напольных горшках не отбрасывали тени. Даниэль первым отвёл взгляд, уставившись в окно. ― Вероятно, моя мать рассказала вам обо мне. Его голос не звучал скованно ― скорее, слегка устало. Голубые глаза безучастно рассматривали улицу, прозрачно-белые облака, мелкие волны, добегающие до песчаного края набережной. ― Ваша мать тревожится о вашей личной жизни, ― тихим, осторожным голосом начала Элоиз. Даниэль никак не отреагировал на её слова. ― Она сказала мне, что у вас есть некоторые проблемы… с девушками. Его брови едва заметно взлетели вверх, Даниэль снова перевёл на неё взгляд. Элоиз показалось, что он думает о чём-то другом. ― Вы избегаете отношений, потому что слишком застенчивы, чтобы сделать первый шаг в разговоре с девушкой, это правда? Это был неправильный вопрос, Элоиз это понимала, но ещё более остро она понимала, глядя на Даниэля, что правдой это быть никак не может. Он улыбнулся холодной бесцветной улыбкой: ― Да, с девушками беда, ― к её удивлению, подтвердил он, ничем не показав, что его волнует эта тема. ― Как вы считаете, в чём причина? Он снова посмотрел на Элоиз, смотрел пристально и так долго, что она почувствовала, как не выдержит и вот-вот смущённо отвернётся, но тут Даниэль легко пожал плечами: ― Не вижу необходимости связывать свою жизнь с человеком, который мне не подходит. Тем более, если эта необходимость исходит от нетерпеливой инициативы моей матери. ― Хотите сказать, что все девушки, с которыми у вас могли быть отношения, просто вам не подходят? ― Не совсем так. В словах моей матери есть доля правды ― по её меркам, я действительно выгляжу чужим в любой знакомой компании: мне трудно разговаривать с женщинами, трудно их понять. Согласитесь, сложно испытывать желание любить того, кого ты не понимаешь. Наверное, это странно слышать от меня, ведь я рос в среде, где светские приёмы, вечеринки и собрания были неотъемлемой частью жизни нашего дома, но я так и не смог научиться правильно реагировать на это общество. Подражать их поведению, их манере общения. Разговаривать. ― Как сильно вы переживаете по этому поводу? ― Я не переживаю. Элоиз с интересом поддалась вперёд. Даниэль пояснил: ― Видите ли, переживает моя мать, но не я. Я не ощущаю в себе необходимости, нет, потребности, понимаете? Я нелюдим, и меня это устраивает. Я буду ходить на ваши консультации, поскольку это идея фикс моей матери, но цели принять вашу помощь у меня нет, доктор Мешер. Я ничего не жду ни от вас, ни от себя. Элоиз почувствовала, как по спине пробежал холодок. Ей случалось встречать подобную мужскую категоричность ― как правило, исходящую от тех, кого заставили посещать психолога против воли. Такие мужчины приходили не за помощью, а только лишь затем, чтобы им подтвердили их правоту. С ними работать сложно, но реально. Однако Даниэль, ко всему прочему, оказался фригидным. Они немного поговорили о его образе жизни. Даниэль рассказал ей, что занимается баскетболом, не ест мяса и много курит. Когда Элоиз спросила его, тревожит ли его социальный опыт, Даниэль снова промолчал. ― Мне известно, что ваша мать воспитывала вас в одиночку. Скажите, вы помните отца? Даниэль откинулся в кресле. ― Нет, ― без тени сожаления ответил он. ― Я его не помню и никогда не скучал по нему. Нам с матерью было вполне хорошо вдвоём. Элоиз вспомнила, что госпожу Симон редко можно было застать в одиночестве. ― Вы не ревновали её к ухажёрам? ― Нет. Она никогда не позволяла им оставаться на ночь в нашем доме, а за теми обедами и ужинами, во время которых она знакомила меня со своими приятелями, они не казались мне ни угрозой, ни соперниками за внимание матери. ― Вы всё ещё живёте с ней? Он подумал, прежде чем ответить. ― Да. Я много работаю и не вижу смысла съезжать, поскольку дом у нас огромный, иногда мы с ней не видимся по несколько дней. Она стала старой, вечно кричит на прислугу, что они выматывают ей нервы, я помогаю ей по мере возможностей, составляю ей компанию в различных мероприятиях, но её озабоченность моей личной жизнью и эти вечные нападки, упрёки и диагнозы заставляют меня всё чаще искать свободный угол. ― Вы любите свою маму, Даниэль? ― Нет. Элоиз выпрямилась в кресле. Её охватило неприятное, неправильное чувство, эмоция. Возможно, этой непонятно откуда возникшей злостью она хотела оправдать ту гамму впечатлений, которую произвела на неё внешность молодого человека. ― Вы женоненавистник, Даниэль. В его глазах впервые загорелся интерес. Даниэль странно улыбнулся. ― Вы тоже любите ставить бессимптомные диагнозы, доктор Мешер? Элоиз смутилась. ― Это был вопрос, ― исправилась она. По его смеющемуся взгляду, она поняла, что ей не удалось его провести. Тем не менее, он благосклонно ей подыграл. ― Вы неправы, я люблю женщин. ― Вы ведь никогда их не любили, ― напомнила она. ― В этом и состоит ваша работа, не правда? ― он криво ей улыбнулся. ― Помочь мне… научиться заводить отношения с девушками. Видя его самоуверенность, его насмешливую ухмылку, Элоиз покачала головой, чувствуя, что начинает сердиться: ― Честно вам признаюсь, я вряд ли смогу чем-то помочь. Я не вижу у вас никаких проблем с преодолением преград в общении с женщинами. Сейчас вы разговариваете со мной вполне свободно ― я бы даже сказала, фривольно. ― Зря вы сравниваете. Вы мой психолог. Элоиз это задело. Больше, чем должно было, а задеть не должно было вообще. Слишком сильно. Взяв себя в руки, она небрежно отбросила волосы назад, зачем-то посмотрела в зеркало и сложила руки на коленях в жесте профессиональной сосредоточенности. Каждое её движение Даниэль провожал внимательным разглядыванием, и это мешало ей сосредоточиться. ― Легко ли вам устанавливать зрительный контакт с женщинами? ― спросила Элоиз. ― Да. ― Как долго вы на них смотрите? ― Зависит от того, насколько она мне интересна. Элоиз сглотнула. На неё Даниэль смотрел не отрываясь, но он сказал, что она его психолог, она ― другое. ― Испытываете ли вы влечение к женщинам, которые вам интересны? Даниэль молча смотрел на Элоиз, пока она поняла, что отвечать он не собирается. Тогда она вздохнула, расправила юбку на коленях и подняла на него серьёзный взгляд: ― Даниэль, вы имеете право говорить и скрывать всё, что сочтёте нужным, однако мне бы хотелось донести до вас, что психотерапия даст наилучший результат, если вы будете как можно более откровенны со мной. Всё сказанное в этой комнате во время наших встреч, останется только между вами и мной. Вас не должно заботить моё мнение о вас и вашей проблеме ― я никогда вам его и не продемонстрирую, ― поэтому вы можете быть предельно честны и открыты со мной. Если угодно ― я на вашей стороне. Как вы правильно заметили, моя задача ― помочь вам. Это моя работа. Даниэль выглядел смущённым. Элоиз вдруг почувствовала себя растроганной. Она спросила, уже мягче: ― Даниэль, расскажите мне, почему, по-вашему мнению, у вас не получилось завести роман с девушкой? Он вскинул брови: ― Я никогда не пробовал. ― Что вам мешало? Даниэль растерянно моргнул пару раз; теперь он действительно походил на человека, который испытывает непреодолимые трудности в коммуникации. Элоиз подумала, что, должно быть, она слишком рано начала судить его. ― Я… не знаю, как это делается. Я не могу научиться. Мне проще молчать. А потом… пропадает охота находиться рядом, и я ухожу. ― Вы испытываете сожаление после своего ухода? ― Нет. ― Нам нужно будет что-то с этим делать. У него зазвонил телефон; Даниэль с Элоиз оба вздрогнули. Элоиз бросила взгляд на часы: оказывается, она не заметила, как пролетели полчаса. На очереди у неё пунктуальный господин Роше ― из тех, кого называют «вечным пациентом», ходит каждую неделю пожаловаться на жену и безрезультатно попытаться позвать Элоиз на танцы. Извинившись, Даниэль сбросил вызов, поднялся с кресла и прощально посмотрел на неё. Впервые в жизни Элоиз почувствовала, что на сеансе ей не хватило времени. ― Если вы согласитесь содействовать мне, я постараюсь помочь вам решить вашу проблему, ― поднявшись вслед за Даниэлем, сказала она. ― Если вы решите, что согласны, буду ждать вас в десять утра в следующую пятницу. Только стоя рядом с ним в полный рост, она осознала, до чего же он высокий. ― Я приду, ― неожиданно согласился он. ― У меня будет одна просьба, ― добавил он, когда уже стоял в дверях. ― Слушаю, ― с интересом отозвалась Элоиз. Даниэль наклонил голову: ― Сделайте вид, что вы мой друг. Так мне будет проще. Он вышел без лишних слов, не дождавшись её ответа. Весь день Элоиз провела как в тумане. Снова и снова возвращаясь мыслями к разговору с Даниэлем, она несколько раз поймала себя на том, что прокручивает в голове его голос вместо того, чтобы слушать другого гостя, сидящего в кресле перед ней. Каждый такой раз Элоиз едва заметно вздрагивала, легко мотала головой, извинялась и задавала новый вопрос, стыдясь просить повторить последнее предложение. Она была встревожена, дезориентирована и слишком озадачена. Раньше с ней никогда ничего подобного не происходило. Ни разу за всю её тринадцатилетнюю практику ей не случалось переходить на непростительно личные разговоры, упрекать гостя в лицо и испытывать волнение, подбирая нужные слова, чтобы задать обычный психологически нацеленный вопрос ― из сотни шаблонов, заученных наизусть. Она была растеряна, и это было для неё чем-то совершенно не привычным. Элоиз всё ещё считала Даниэля избалованным молодым человеком, которому в детстве вместо удушающего материнского патернализма требовались твёрдая отцовская рука на плече, компания друзей-сверстников и немного свободы. Его фригидность не казалась Элоиз странной и подозрительной, но чем-то определённо пугала её. Сложно было сказать, ослабило ли его волю давление матери или же его ощущение несоответсвия тому многочисленному кругу слишком не понятных ему знакомых, на глазах которых ему приходилось взрослеть. Проблема осложнялась тем, что другие мужчины, приходившие к Элоиз с подобной проблемой, искренне хотели исправить своё положение. Они мечтали о девушках, грезили о них, были тайно влюблены; им мешали лишь их внутренние комплексы ― та же пресловутая застенчивость, отвращение к собственному внешнему виду и иногда ― увы, низкий уровень интеллекта. Такая проблема решалась курсом психологической терапии, направленной на поднятие самооценки пациента, его уверенности в себе и принятия своих плюсов и минусов. У Даниэля не было проблем с самооценкой. Он был в высочайшей степени самодостаточной одиночкой, самопровозглашённым изгоем, и Элоиз пока не понимала, с чем именно имеет дело и как это следует лечить. Ей было тяжело дождаться пятницы. Она волновалась, мучилась бессонницей, а когда удавалось заснуть, видела во сне Даниэля, в одиночестве стоящего в центре набитой людьми залы, его холодные глаза грустно смотрели на Элоиз. Мимо него проплывали пёстрые пары: дамы в нарядных платьях, мужчины в смокингах ― красный, зелёный, желтый, голубой ― цвета сливались в стремительном водовороте красок, фигуры выглядели нечёткими, смазанными ― все, кроме одной. Даниэль, застывший неподвижности на блестящем лакированном паркете, напоминал живую статую, и в его пустом взгляде царило тёмное, безнадёжное одиночество. Ближе к четвергу Элоиз сдала билеты на спектакль, потому что муж заболел, хотя в её голове мелькнуло предположение, что он притворяется, потому как никогда не любил все эти её культурные выходы. Элоиз несильно расстроилась. В пятницу утром, отказавшись от завтрака с Анной, Элоиз была у себя в кабинете уже в девять. Поправив манжеты хлопковой рубашки, разгладив юбку, она принялась за чтение профессиональной литературы, но от непонятного волнения сбивалась на каждом абзаце и вскоре была вынуждена отложить книгу в сторону. Остаток времени до десяти часов Элоиз смотрела в окно, уносясь мыслями на набережную, где, должно быть, в этот утренний час было так свежо и приятно. В кабинет постучали. Вздрогнув, Элоиз повернулась, сказала: «Войдите». Даниэль скромно улыбнулся ей, проходя к уже знакомому креслу. Сегодня он был одет в светлые джинсы и тёмно-синюю рубашку поло, его волосы не были уложены с прежней тщательностью, и шелковисто-каштановые кудри обрамляли его лицо с небрежной непокорностью. Сердце Элоиз забилось чуть быстрее. Справляясь с взволнованностью, она тепло ему улыбнулась. На этот раз она подготовилась ― никаких провокационных вопросов, никаких выводов и суждений ― только нейтральные, почти незаинтересованные вопросы, подталкивающие к открытому, распространённому ответу. Время текло с ракетным ускорением, на которое Элоиз не могла повлиять, как бы сильно ей этого ни хотелось. Даниэль был вежлив, внимательно слушал её вопросы, охотно отвечал почти на каждый из них, иногда шутил ― и в самом деле ― казался гораздо приятнее, чем четыре дня назад. Когда Элоиз узнала достаточно о его прошлом, мировоззренческих взглядах, чертах характера и некоторых привычках, она сцепила пальцы в замок и положила руки на юбку. ― Пришло время дать вам первое задание, Даниэль, ― сообщила она. ― Вы сделаете его к следующему понедельнику, и при нашей следующей встрече расскажете мне о своих успехах. Губы Даниэля изогнулись в усталой полуулыбке. Он наклонил голову: ― Что за задание? ― Вы должны позвать любую понравившуюся вам девушку на кофе. Знакомую, или просто первую встречную на улице ― неважно. Неважно также, согласится ли она или нет. Просто сделайте приглашение. Даниэль вдруг откинул голову и засмеялся во весь голос. Элоиз удивлённо взглянула на него. Перестав смеяться, он замотал головой: ― Нет, невозможно, ― улыбаясь, проговорил он. ― Почему же? ― Не знаю, наверное, ничего не получится. ― Вы считаете, это слишком сложно? Он неопределённо пожал плечами. Элоиз смотрела на него в упор. ― Хорошо, ― она поднялась, обошла письменный стол и села в офисное кресло. ― Давайте прорепетируем со мной. Представьте, что вы зашли в кафе и увидели знакомую девушку, которая уже давно запала вам в душу. Она сидит за столиком в одиночестве и что-то пишет в блокноте, ― войдя в образ, Элоиз начеркала пару бессмысленных слов на квадратном листочке перед ней. ― Подойдите ко мне и предложите как-нибудь вместе позавтракать. Продолжая играть роль девушки в кафе, увлечённой своим занятием, Элоиз краем глаза увидела, как Даниэль решительно поднялся с кресла и медленно подошёл к ней. Обойдя её сзади, он остановился за спинкой её кресла, нагнулся, положил руки на стол по бокам от Элоиз. Он был слишком близко. Элоиз ощутила исходящий от него древесный аромат мужского парфюма, неожиданно почувствовав сердечный ритм отдельными пульсовыми толчками во всём теле. Низкий, проникновенный шёпот у самого её уха заставил её оцепенеть: ― Если бы ты согласилась выпить со мной кофе, я был бы счастливее, чем когда-либо в своей жизни. На мгновение Элоиз охватило очень странное, пугающее подозрение, что её обманывают. Мужчина у неё за спиной интуитивно понимал верные механизмы и способы воздействия на женское подсознание, подобно потомственным манипуляторам в цыганском клане, поражая зрелой опытностью своих приёмов, никак не соответствовавших действиям человека, который не умеет общаться с женщинами. На один краткий миг Элоиз подумала, что это какой-то глупый розыгрыш, и госпожа Симон, должно быть, хочет над ней посмеяться. Однако подобные параноидальные мысли были не в её характере, и Элоиз поспешила их отбросить. Она повернула голову в сторону его лица. Даниэль заговорщически подмигнул ей, убрал руки, выпрямился. Пока он шёл обратно к своему креслу, Элоиз взглянула на себя в зеркало и увидела, что выглядит сбитой с толку. И смущённой, несомненно. Очень, очень смущённой. Не без труда ей удалось вернуть разговор в непринуждённое русло; разговорившись с Даниэлем, она заставила себя почти забыть о произошедшем. До конца приёма оставалось совсем немного времени. ― Как вы относитесь к браку, Даниэль? Он закрыл глаза и подставил лицо солнцу. ― Крайне отрицательно. ― В вашем возрасте многие думают так же, потому что больше всего прочего жаждут свободы. По более зрелом размышлении, вы придёте к выводу, что семья ― это неотъемлемый источник мотивации в жизни, комфорта и счастья. ― Вы счастливы в браке, Элоиз? ― спросил он, открыв глаза. Она снова застыла, погрузившись в кристально-ледяную бездну его взгляда. ― Временами. Она не могла понять, почему решила ответить ему, да ещё с такой провокационной, противоречащей её словам честностью, почему вместо дальшейшего психологического допроса сама попалась на собственную удочку, переместившись в кресло ответчика. Да, Элоиз была замужем девять лет ― близилась годовщина, юбилей, оловянная свадьба. Её муж был честным, верным человеком ― сорокапятилетним инженером-строителем; большую половину своего времени он проводил на стройке, а возвращаясь домой, неизменно включался в бытовые хлопоты и спрашивал Элоиз, в порядке ли её дела. Детей у них не было, как не было и охоты ими обзаводиться ― оба работали и получали удовлетворение от своей работы ― родительские обязанности никогда не казались им в достаточной мере привлекательными, чтобы можно было оставить ради них свою карьеру. Всё было хорошо, но иногда ― по непонятной причине и без определённого повода ― Элоиз казалось, что это было не то «хорошо» ― как если бы в один важный момент она свернула не в ту сторону. И в этой стороне не было ничего плохого, просто она была не для неё. ― Вряд ли я согласился бы на такой серьёзный шаг, довольствуясь лишь временным счастьем, ― произнёс Даниэль с грустью в голосе. Уходя, он обернулся в дверях. Солнечный свет упал ему на лицо, высветлив волосы, глаза, нос и губы. В солнечном блике сверкнула его улыбка: ― В десять часов в это воскресенье. Элоиз кивнула: ― Всё верно, только не в воскресенье, а в понедельник. По выходным клиника работает с часу дня. ― Я не про наши сеансы. Элоиз удивлённо посмотрела на него. Даниэль вскинул бровь: ― Кофе. В десять утра в воскресенье в кафе на набережной. Я буду ждать вас. Как и в прошлый раз, он ушёл прежде, чем она успела ответить.