Холодный человек

С тех пор они начали видеться часто, гораздо чаще, чем того требовали сеансы психотерапии, и определённо ― гораздо кулуарнее. Их приватные встречи случались даже в клинике ― когда он приходил, Элоиз беспричинно отменяла ближайший приём, а иногда и несколько, и в отделе регистрации на неё смотрели с большим удивлением и непониманием. Даже Анна, от завтраков с которой теперь Элоиз начала отказываться с несвойственным постоянством, перестала справляться о её делах и здоровалась с ней в коридоре только кивком головы. Она возила его на природу ― понимая, как сильно претят Даниэлю любые светские мероприятия, она была готова жертвовать своим любимым досугом ради его желаний, чего никогда не делала ради мужа. Их любимыми местами тайных встреч стали парки, скверы и уединённые песчаные пляжи. Спустя две недели свиданий они сняли домик у моря ― тайно, на деньги госпожи Симон, которая не привыкла их считать. Теперь Элоиз полностью посвящала Даниэлю каждую субботу ― сообщив мужу, что с этого времени ей придётся уделить работе один выходной, она больше не испытывала зазрений совести и стыда, когда мчалась на машине в одиноко стоящий домик с кремовыми стенами, где её ждал Даниэль. Увлечённая этой любовью, Элоиз не замечала, что Даниэль не меняется: его холодная отстранённость доминировала над прочими поведенческими особенностями, даже когда он обнимал её на закате у кромки воды, навещал в клинике и целовал Элоиз в темноте на широкой кровати. Элоиз не переживала за эту любовь, привязав к себе Даниэля доверием и полагая, что он никогда не изменит ей с другой женщиной, ведь других женщин он никогда не решился бы подпустить к себе так близко. Она ошибалась. Как-то раз, собираясь на работу, она увидела в зеркале, как в её отражении что-то блеснуло. Подойдя к стене, она внимательно пригляделась, повернула голову направо-налево, борясь с подступающей, не вполне объяснимой паникой. Что-то было не так. Взгляд Элоиз скользнул наверх, и тут она заметила его. Предательский серебристый волос на фоне солнечно-золотых, аккуратно расчёсанных прядей. ― Нет, ―дрожащим голосом проговорила она, нащупывая руками корень испорченного, уродливого, старого волоса. Выдернув его с полубезумным остервенением, она снова посмотрела на свои волосы и вдруг побледнела, заметив ещё несколько серебряных нитей, так неестественно растущих из её головы. ― Нет, нет, нет! ― Элоиз в отчаянии кричала, один за другим выдёргивая седые волосы. Её лицо заливали слёзы. Из спальни вышел муж. Увидев жену в истерике, он очень удивился. ― Что с тобой, Элоиз? ― спросил он, подойдя к ней сзади. ― Посмотри на мои волосы! ― прорыдала она и выдёрнула ещё один волос. ― Ты видишь это? ― Какой ужас, ― он обнял её, вместе с ней глядя в зеркало. ― У тебя на голове растут волосы. ― Они седые! ― всхлипнула Элоиз. ― Правда? А я ничего не заметил. Наверное, зрение от старости ухудшается. Сейчас я тоже начну плакать и выдирать себе глаза. Элоиз прижалась к нему, спрятав лицо у него на плече. Он утешительно гладил её волосы. Муж был родным, он пах по-родному и вёл себя по-родному. Ночью лежа в кровати с Даниэлем, когда они слушали морской прибой через открытое окно, она призналась: ― Мои волосы начали седеть. ― Ты стареешь, ― без тени эмоции на лице ответил он, глядя в потолок. Она ждала, что он скажет что-нибудь ещё, но он больше ничего не добавил. Элоиз молча встала, оделась и уехала к себе домой. Даниэль не позвонил. Недели шли за неделей, Элоиз с Даниэлем мирились и снова расходились в холодном молчании ― он никогда не кричал на неё, не ругался и не устраивал сцен; и его ледяная отчуждённость угнетала Элоиз, доводила до отчаяния. Она пыталась растормошить его спокойствие, развлечь чем-нибудь эту безучастную скуку, которая всё чаще и чаще появлялась на его лице, но все её потуги приводили лишь к его раздражению и ещё большему отчуждению. Иногда Элоиз казалось, что она любит ледяного человека, и если она слишком долго будет держать его за руку, то на её пальцах останутся снежинки. Как-то раз в пятницу у неё было хорошее настроение, и она отменила все приёмы, сказавшись больной, села в машину и уехала к домику у моря, решив сделать Даниэлю сюрприз. Она собиралась привести в порядок дом, вытащить на террасу стол, приготовить вкусную еду, достать из погреба хорошее вино, а после позвонить Даниэлю и пригласить на ужин. В конце концов, такая спокойная инициатива должна была понравиться ему чуть больше, чем её бесконечные попытки развлечь его походами в кино, театр, на выставки и обычные прогулки по городу. Оставив машину на крохотной бетонной площадке перед террасой, Элоиз достала из сумки ключи, открыла дверь и вошла внутрь. Напевая про себя мотив недавно услышанной джазовой песни, она прошла на кухню, проверила холодильник ― он оказался пустым ― затем спустилась в подвал и, к своему удивлению, не смогла отыскать там пару бутылок вина, купленных Даниэлем в прошлую субботу. Поднявшись наверх, она обнаружила в мусорном ведре пустые бутылки, а в раковине ― немытые бокалы. Два немытых винных бокала. Несмотря на мгновенное осознание, что это значило, Элоиз старалась сдерживать подступающие слёзы, пока медленно шла в спальню. Комната была пустой и беспорядочно грязной. Смятое постельное бельё пахло сигаретами и чужим запахом. Элоиз подошла к своей прикроватной тумбочке, нагнулась и подняла с пола что-то блестящее. Она вздрогнула, поняв, что это за вещь. Это была запонка. Чужая мужская запонка. Трясущейся рукой Элоиз спрятала в кулаке пугающее свидетельство самого очевидного предположения, подумать о котором она должна была в первую очередь ― в первый день, когда узнала о проблеме Даниэля, и в котором была бы уверена, не будь она так сильно очарована им. Даниэль никогда не был фригидным. Он просто любил мужчин. Она должна была услышать его. Когда он говорил, что любит женщин, он имел в виду, что любит их так, как женщин любят другие женщины. Иными словами ― терпят. Скованность Даниэля и абсолютная незаинтересованность в девушках объяснялась предельно просто ― ему были интересны не они. Даниэлю не нужна была психотерапия, она была ему не нужна ― он не был болен. Элоиз не плакала. Она чувствовала облегчение и свободу. В понедельник она написала заявление об уходе с работы, попросив девушку-регистратора передать господину Симону, когда он придёт, оставленную им запонку. Спустя год Элоиз сидела с мужем в театре. Она смотрела, как он смеётся над комедийным мюзиклом, увидела его морщинки на лбу и возле глаз и нашла своего мужа самым прекрасным человеком на земле. Элоиз почувствовала, что улыбается. В её волосах стало гораздо больше седых волос, но это её больше не волновало.