96522 и 96523

Они ехали в душном вагоне, который, вероятно, предназначался для скота и понимали, что всё уже не будет как прежде. Они молчали, потому что говорить не было сил. Они молчали, потому что по сути говорить было не о чем. Просто молча смотрели друг на друга, не имея ни малейшего представления переживут ли они эту поездку и смогут ли когда-нибудь увидеть родной Ленинград. Они давно уже ни в чём не могли быть уверены. Всё начиналось с огромной шестикомнатной коммунальной квартиры в Ленинграде, где Миша и Данил жили с раннего детства. Даня был старше почти на два года, но это не мешало им быть лучшими друзьями. Данил всегда защищал хрупкого Мишу от нападок дерзких мерзких детишек, которые считали Цыркунова лёгкой добычей. Они дожидались друг друга после уроков и ходили вместе в музыкальную школу к одной и той же учительнице. Они были лучшими друзьями. У Данила была очень активная жизнь и очень много друзей: Руслан, с кораблестроения, Лиза, с сольфеджио, Юра, старшеклассник и двоюродный брат Никиты, одноклассника Кашина, и ещё много-много других. Миша не мог похвастаться столь большим количеством друзей, у него был только Данил, который перезнакомил его со своими друзьями, но сошёлся Миша только с Лизой. Хотя Миша неплохо ладил с одноклассниками и у него не было особых конфликтов с людьми, кои были у Кашина (чего только стоит та история с Павликом). Но, несмотря на свою активную жизнь, Даня всегда находил время на Мишу. Как бы сильно он не был занят, он просто в определённый момент стучался в комнату к Мише и они шли делать что-нибудь вместе. Читать ли книгу, разговаривать или ещё что — главное вместе. В какой-то момент, Миша осознал, что Данил был всегда. Ему было тогда лет десять и тогда ему это показалось очень странным. Он же действительно не помнит ни одного момента, когда Дани не было рядом. Даня же действительно всегда ему помогал и защищал его, как бы это не ущемляло гордость Миши. Абсолютно всегда. Начиная от того, что он сейчас авторитарно махает кулаками со своими друзьями, до того, что когда Даня уже пошёл в школу, а семилетний Миша ещё ходил в садик, Цыркунова начали дразнить во дворе. Мише тогда сказали, что у него никогда не будет невесты, потому что "он сам как невеста" и Миша тогда ничего не смог ответить. Миша пришёл домой и расплакался. Это увидел Кашин и когда он узнал в чём дело, он утёр ему слёзы и сказал "Тогда я буду твоей невестой" и поцеловал его в щёчку. И потом пригрозил всем во дворе, что Мишу обижать нельзя. Сейчас это казалось очень смущающим действием и вызывало красные пятна от стыда, но тогда Миша успокоился, рассмеялся и сказал, что он согласен. В конце мая 1941 Данила и Мишу отправили во Львов к Зинаиде Олеговне, бабушке Данила, на летние каникулы. Миша закончил шестой класс, а Кашин седьмой. Они тогда хорошо закончили год и мама Данила предложила эту поездку, так как семьи были дружны, а дети уж и подавно, тем более сама Зинаида Олеговна не против. Двадцать второго июня грянула война. В Ленинград они вернуться не успели. Потом стало понятно, что с какой-то стороны это даже и хорошо. Мама Данила умерла в результате артобстрела, а отец Миши к ноябрю отправился на фронт, откуда не принесли ни одной весточки. Они долго не могли прийти в себя, не веря в столь ужасную участь. Они не могли поверить в реальность надписи "Все жиды...", но приходилось смиряться, потому что они подростки и не могли ничего существенного сделать. Бабуля строго настрого запрещала участвовать в подпольных организациях, потому что там было много доносчиков. Помогать страдающим — сколько угодно. Но не идти вслепую против нынешнего положения. Данил и Миша слушались и не высовывались, потихому подкидывая в гетто разные нужные вещи. Кашин и Цыркунов в подростковом возрасте пошли работать на спиртзавод, где резали торф, и где Кашин познакомился с Алишером. Алишер открыл шестнадцатилетнему Кашину глаза на вещи и предложил ему вступить в спецотряд. Данил ничего определённого не ответил, сказав, что ему нужно подумать. Потом он тихо-тихо, так что даже звук газовой горелки казался оглушающим, пересказал это Мише. Миша слушал очень внимательно, наблюдая за Кашиным из-под своей чёлки. Он смотрел, как в глазах Данила постепенно разгорался огонёк, не суливший ничего хорошего в данных условиях. Данил рассказывал ему это всё, словно спрашивая и желая услышать одобрение за свой пока ещё не совершённый храбрый поступок. — Я не против, но при условии, что и я тоже вступлю, — сказал Миша. — Об этом не может идти и речи, — категорично заявил Данил. — Почему это? — удивился Цыркунов. — Потому что это опасно, — пояснил он. — Я этого не допущу. — Так и мне страшно,— тихо с лёгким укором сказал Миша, — что с тобой что-то случится. — Со мной ничего не случится, просто я, ну не знаю, я... — он запустил пальцы в свои рыжие волосы. — Ну я это я. Я — это другое дело. Я имею ввиду, что ну.. ну ты... Ты просто такой... Тебя хочется защищать, в общем. Я не знаю как это объяснить. Просто ты весь из себя милый, хрупкий и доверчивый, как... маленький котёнок, знаешь? — Как... Как маленький котёнок? — недоумённо переспросил Миша. — Ну... — замешкался Кашин, — Ну я не знаю. Тебя просто защищать хочется. Тебя хочется посадить куда-нибудь в укромное место, чтобы никто не смог тебя обидеть. Ну ты... ранимый, что ли? — То есть ты считаешь, что я ранимый? — непередаваемым тоном спросил Миша, что заставило Даню смутиться. — Ну не знаю я как это объяснить, — смущённо сказал Кашин, — Я просто смотрю на тебя, и меня какая-то нежность переполняет. — Я боюсь, что с тобой что-то случится, понимаешь? — после продолжительной паузы наконец сказал Миша. — Я за тебя очень переживаю. — Не стоит, — отмахнулся Кашин, — чего уж там. Зачем? — Просто... — Миша не знал как это разъяснить и постоянно запинался, — Ну ты... Я тоже не знаю как объяснить. Ты как будто против всего мира. Ты вот говоришь, что немца пойдёшь бить, и я хоть знаю, что ты сильный и подготовленный к этому всему, но мне страшно, что вдруг что-нибудь случится. Как я без тебя буду? — Ты сейчас очень похож на котёнка, — сказал Данил с нежной улыбкой смотря Мише прямо в глаза. — Это хорошо или плохо? — Миша приподнял брови и уголки губ. — Это факт, — странным тоном ответил Данил. И они замолчали. За окном была темень, было слышно старушечье сопенье и было немного боязно, что это хрупкое равновесие нарушится. Даня встал перед окном, глядя в тёмное звёздное небо, которое было таким же как и в детстве — огромным и красивым. — Думаешь это надолго? — низким, как будто не своим голосом спросил Данил. — Надеюсь нет, — ответил Миша и подошёл к нему, с робким желанием положить ему голову на плечо и тоже смотреть на небо. — А думаешь? — Кашин развернулся к окну полубоком и смотрел Мише прямо в глаза. Свет луны красиво окрашивал его волосы в светло-рыжий, веснушки побледнели, а в светлых глазах появился блеск. — Думаю что ошибаюсь, — несколько завороженно ответил Миша, не отрываясь от созерцания Дани. — Я думаю тоже, — сказал Данил, глядя ему в глаза. — Надежда — последнее, что нам остаётся. Интересно, как там ребята, вот им там, наверное, вообще несладко. — Тем кто остался, наверное. Единственное, что хоть дом рядом, да родное всё. — Не слишком уж родное поможет, когда вы там от голода на стенку лезете. Хотя, я почему-то не скучаю, — сказал он, а потом подумав, добавил: — По маме если только. — Я по родителям скучаю и по школе, — ответил Миша. — Школы почему-то не хватает. И пианино. И прогулок. Как-то всё не то. Одно радует — хоть ты рядом, притупляешь это всё. Смотрю на тебя,и сразу как-то не так грустно. — Ты тоже меня отвлекаешь от этого всего, — задумчиво говорил Данил. — Вроде не один тут. Спасибо тебе. — Мне то за что? — удивился Миша. — Я не знаю, — пожал плечами Данил. — Просто так. Спасибо, что ты рядом, спасибо за поддержку. Спасибо, что помогаешь. Просто спасибо тебе за всё. — Это тебе спасибо. Ты же постоянно мне помогаешь, — сказал Миша. — Морды всем бьёшь и защищаешь меня от всего этого уже лет десять. Я просто так не могу. — Я же говорю, что ты как котёнок, — с широкой улыбкой произнёс Даня. — Да не котёнок я, — фальшиво нахмурился Миша. — Помню, как я — уже большой-большой первоклассник, а ты ещё дошколёнок мелкий, — не обращая внимания на псевдовозмущения Миши говорил Даня, — и ты весь такой заплаканный и как я тебя успокаиваю. Я сразу понял, что ты котёнок. — Да не котёнок я, — всё также наигранно говорил Миша. — Ещё какой котёнок, — тихая усмешка, — Знаешь, такой маленький-маленький чёрный и с такими большими жёлтыми глазами. На которого все собаки тявкают, а он ничем ответить не может. — Это начинает становиться обидным, — сказал наконец он, хотя было видно, что это в шутку. — Ох, котёнок, не обижайся, — с улыбкой на лице произнёс Даня, — В конце-концов, нельзя обижаться на правду. Да и я из нас двоих невеста, так что мне можно пошутить. — Ничего себе ты вспомнил, — присвистнул Миша и улыбнулся сильнее, — Хотя ты и правда похож на невесту. — Это чем же? — удивился Кашин. — Несмешными женскими шутками, — пояснил Цыркунов. — Ох, — рассмеялся Данил, — ну что уж тут поделать, котёнок? — Я всё ещё не котёнок, — упрямо продолжал Миша. — Да-да я понял, — максимально иронично сказал Кашин. — А я вот невеста. Самая настоящая невеста. Шутки помогали отвлечься. Несерьёзные разговоры отвлекали от страшных вещей, которые происходили вокруг. Они не могли повлиять на всю ситуацию, а могли только медленно травить себя изнутри тем что никак не могли предотвратить. В какой-то момент шутка с невестой ушла в какие-то дебри и в конце концов, Кашин заявил "так поцелуй же свою невесту". И Миша поцеловал. Прямо в губы. Настолько далеко несерьёзные разговоры никогда не заходили. Они оторвались друг от друга через несколько секунд. Глаза были какие-то бешеные и каким-то шестьдесят седьмым чувством и по взгляду они поняли, что им двоим понравилось. Это было жутко стыдно. Вот прямо очень. И тем не менее, Данил прикоснулся губами к Мише снова, почему-то не чувствуя отвращения, и они начали целоваться, по-настоящему, по-взрослому. И это было стыдно. Вот прямо очень. А ещё было страшно, что кто-то узнает. И по негласному договору, они вели себя как обычно, вечер самозабвенно целуясь в квартире Зинаиды в каком-то закуточке. Они никогда не разговаривали об этом. Им вдвоём было жутко стыдно. Жутко стыдно от того чтобы было хорошо, сладко и незабываемо. Было жутко от того, что кто-то может узнать. Жутко от того, что это противозаконно. Забегая чуть вперёд, хочется сказать, что этого, Хвала Небесам, никто и не узнал. Такая тихая размеренная жизнь продолжалась достаточно долго. Аж до начала 1942. В январе сорок второго объявили: "Завод переходит на уголь. Сейчас вас отвезут на другую работу" и 28 января было назначено отправление в другой пункт. Было разрешено взять с собой вещи в ограничении до 10 кг на человека. Бабушка Зина долго прощалась с ними и постоянно проверяла, что мальчики взяли с собой достаточно еды. Она их пообнимала, поцеловала в макушку и наказала писать так часто, как только можно. Пять долгих дней их везли в товарных вагонах. Спали Миша и Даня на своих же вещах, по очереди оберегая сон друг друга. Два раза за всю поездку давали какую-то жижу, очень и очень отдалённо напоминающую суп в бумажном стакане, но на голод пока не жаловались, мысленно благодаря Зинаиду за еду. Приехали примерно в полдень, и люди сразу же повалили из душных вагонов со спёртым воздухом на свежий морозец. Привезли их в Германию, на какой-то железнодорожный узел и разместили в бараках. Миша и Данил разместились на соседних местах и, только расставив вещи спросили на ломанном немецком у какого-то человека в форме: — Можно ли письмо написать и отправить? Человек кивнул и Даня взял припасённые карандаш и листок бумаги, на котором по быстренькому нацарапал, что мол, всё хорошо, спасибо за еду, пока живы. Охраны, как таковой не было, но, памятуя о разрешении солдата, и видя отсутствие реакции, на то что Цыркунов и Кашин выходят из барака, а потом и из лагерных ворот, решили что так можно делать. Спросили у прохожих дорогу до почты. Доброжелательная пожилая немка чуть ли не на пальцах объяснила куда идти, а потому до почты они добрались без проблем. На почте им удалось отправить письмо и они радостные пошли назад и их неожиданно остановил полицай, вероятно, заметив цыганскую внешность Миши. — Документы ваши можно, пожалуйста, — посматривая с оскалом на Мишу. Документы остались в бараке. Как-то даже в голову не пришло их взять, потому что было очевидно, что тут они имеют мало смысла. В итоге их забрали в гестапо. Избиений и пыток не было, если не считать отсутствие еды пыткой. Лишь сухой допрос. Через три дня постановили, что во время их отсутствия проводилась проверка и Кашина и Цыркунова не было обнаружено и их записали в списки сбежавших. Несколько месяцев их переводили из одной тюрьмы в другую, всего получилось около десяти тюрем. Одно радовало, что они не терялись и что их всегда вдвоём переводили. И уже весной, где-то в середине марта, Мишу с Даней и ещё под тысячу таких же "преступников и преступниц" повезли в настоящий концентрационный лагерь. Все это знали. И всем было страшно. Миша и Даня сидели на полу в вагоне для скота, смотря друг на друга и переплетая пальцы рук. Всё что у них осталось — это они сами, да наивная надежда. Надежда, что когда-нибудь это всё закончится и что они вместе снова будут в мирном городе.

***

В какой-то момент поезд затормозил. Все всполошились. Миша с Даней встали с пола. Миша обнаружил, что не может нормально стоять и чуть ли в обморок не падает от царящего здесь отвратительного запаха, но Данил успевает подхватить его под локоть, не давая упасть. Миша благодарно посмотрел на него, не имея возможности ничего сказать из-за пересушенного горла. Через некоторое время открылась дверь и послышались грубые немецкие неразборчивые слова, которые буквально вгрызались в мозг своей жесткостью. Все люди, способные передвигаться, ринулись к выходу, стремясь уйти от этого спёртого воздуха и ужасной обстановки. Стремясь из закрытого пространства на свободу, где-то глубоко внутри понимая, что идут не на свободу, а в ещё большие ограничения. Эшелоны стояли на развилке и выходившие люди становились в одну огромную кучу. Были как и люди одетые в тюремное, как например Даня с Мишей, так и измученные люди в гражданском. Кто-то сзади толкнул Данила. Он обернулся и увидел довольно молодую девушку и ребёнка лет двух или трёх, сидящего у неё на руках. Оба были опрятные, у девушки было красивое лицо, чуть тронутое усталостью и длинные и красивые тёмные кудрявые волосы. — Экскьюзэ муа, — немного гнусавым и доброжелательным голосом произнесла девушка. "Француженка" — подумалось Дане, который в ответ на это лишь с лёгкой улыбкой помотал головой, показывая, что никаких претензий не имеет. Стояли они достаточно долго. Стояли, пока лысые, до невозможности худые люди в тюремной форме сновали туда сюда по вагонам, вытаскивая тех, кто умер и не был способен к труду. Когда они закончили, один человек, с очень грубыми чертами лица, зелёным треугольником на форме и жёлтой повязкой с какой-то чёрной надписью готическим шрифтом, подошёл к высокому немцу в тёмном пальто. Там стояло два немца, которые, по всей видимости занимали какие-то серьёзные посты и человек пять эсэсовцев. Один из "важных немцев" был воплощением арийской расы: светлые волосы, утончённые черты лица и высокий лоб. А второй "важный" чем-то был похож на цыгана. У него была обаятельная широкая улыбка и вообще был предельно мил. Первый немец вышел к прибывшим и начал что-то медленно и чётко говорить, но ни Миша, ни Даня ничего не поняли и просто лишь стояли среди тысячи таких же несчастных как они. Речь длилась примерно минут десять и на его лице было что-то лживое. Была в его словах какая-то фальшь. Всё было каким-то лживым. — Ферштейн? — спросил немец. — Ферштейн, — ответил нестройный хор голосов, хотя было очевидно, что большинству тут не ферштейн. И тут началось. Их всех выстроили в ряд и приказали раздеться. Большую часть этот приказ возмутил, но показывать это они не имели никакого права. Им с самого начала решили показать, что никаких прав у них тут нет. Они тут никто. Лишь серая масса, которая не достойна жизни. Миша и Даня держались рядом. Они четырнадцать с половиной лет были рядом и то что они сейчас в середине весны стояли нагие перед большим количеством людей ничего не меняло. Мише было страшно. Данилу тоже было страшно. Всем было страшно. Женщины ударились в слёзы, а дети в крик. Детей было просто по-человечески жалко. Стоять на лёгком морозце продолжительное время и для крепкого парня вроде Данила было не особо приятно и легко, чего уж там говорить о бедных пятилетках, которых успокаивали мамы. Немец-цыган проходил мимо всего строя с обаятельной широкой улыбкой и указывал стеком куда идти: направо или налево. Он подошёл к француженке, стоявшей по левую сторону от Дани, присел на корточки и, проникновенно глядя в глаза тихому малышу, рассмеялся. Он достал из кармана конфетку. Малыш неверяще протянул руку вперёд, боясь наказания или удара, но его не последовало. Сама француженка стояла заплаканная держа брата ли или ребёнка не на руках, а за руку рядом с собой. Немец повернул голову набок и протянул конфету чуть ближе. Ребёнок взял её, начал быстро шуршать фантиком, а немец в это время поднялся и отряхнулся, удерживая на своём лице очаровывающую улыбку. — Нах ректс, — указал он стеком француженке в кучку людей стоявших по правую сторону. — Нах линкс, — указал он ребёнку на левую кучку. Это, по всей видимости, означало, что они никогда больше не увидятся друг с другом. Девушка зарыдала, начала что-то быстро лепетать на смеси языков и наконец на ломанном немецком ей удалось что-то сказать и немец-цыган чуть сморщившись, но не теряя улыбки ответил: "Нах линкс". Француженка всё ещё плача, но уже не истеря, с какой-то смирённостью пошла к ребёнку в левой кучке, который доверчиво тянул к ней руки, вероятно, не понимая что будет дальше. И с какой-то стороны иногда незнание лучше. На Даниле немец не остановился, и через секунд пять указал стеком на правую сторону. Данил не хотел уходить от Миши, но знал, что через некоторое время он к нему присоединится. Либо Даня сам пойдёт в левую кучу. А смысл? Тут в одиночку никак. Да и не зачем. На Мишу немец потратил несколько минут, которые показались Дане необыкновенно долгими и невыносимыми. Так и не решив, что с ним делать, немец-цыган позвал первого немца, который скалясь спросил Мишу: — Ви альт бист ду? — светловолосый немец пристально смотрел ничего непонимающему Мише в глаза. — Я... Их бин ахтцейн яр алт? — медленно с абсолютно ненужной вопросительной интонацией сказал Миша, повторив чей-то помогающий шёпот, хотя сам он не понимал что говорит. Это понял и немец, а потому повернулся к Мише спиной и громко огласил "Нах линкс". И что-то в сердцах Миши и Дани оборвалось. Стало понятно, что это конец. Они стояли и из разных толп смотрели друг на друга. Смотрели в последний раз не в силах отвести взгляд. Не в силах сказать прощай. В строю кто-то снова ударился в истерику, кто-то упал и вдруг откуда-то издалека послышались выстрелы. Немцы переглянулись сошлись в кучку на минуту оставив узников под присмотром парочки эсэсовцев, а сами отошли за поезд, верно обсудить что-то. Начался переполох, эсэсовцы отвлеклись и Данил буквально силой втащил Мишу в правую кучу буквально за пару секунд до возвращения немцев и Миша приклонил голову, стоя с Даней в самой гуще толпы. Сердце колотилось как бешеное, но было понятно, что в худшем случае их отправят в левую кучу. Это уже было не так страшно. Всё происходило как в тумане. В этой куче грязи они простояли ещё с полчаса и в конце концов все разделились на левых, коих было примерно две трети, и правых. И было не ясно кому хуже. Левых разместили по грузовикам, а правые пошли пёхом до самих бараков. По пути умерло три человека, тела которых пришлось нести самим новым узникам, во избежание неразберихи. По пришествии в лагерь их разместили в неком регистрационном пункте, где их обрили и выкололи номер на руке, который отныне заменял им имя. Отныне вместо Дани Кашина был номер 96522, а вместо Михаила Цыркунова 96523. Ещё им выдали новую тюремную форму и нашивки, показывающие за что ты здесь находишься. У Кашина и Миши винкеля были в виде красного треугольника, как у политических заключённых. Хотя по идее Мише могли дать и чёрный, как цыгану, что уменьшило бы его шанс выжить. Поместили их в деревянные бараки, где по ощущениям было около тысячи человек. Там были трёхъярусные нары. Каждый ярус был застлан прелой соломой и рассчитан на двоих. Мише и Дане удалось занять самый верхний ярус, что намного улучшило их настрой. Появилась даже крохотная надежда, что они выживут и будут жить в мире без войны и голода. Надежда пережить весь этот кошмар. Надежда увидеть побеждённых немцев, которые сейчас считают их за скот. Узники начали потихоньку знакомиться и выяснилось, что большая часть прибывших — франкоговорящие. Кто из Бельгии, кто из Франции, кто ещё откуда-то. Было мало поляков. Русскоговорящих кроме Дани с Мишей в бараке вообще не было. В этот день их больше не трогали. Гнетущий страх и ожидание росли.