96522 и 96523

Подняли их очень рано, когда за окном была темнота. Противный гудок сирены прозвучал очень громко на фоне тихого раннего утра. Как понял Данил, было примерно пять часов, а может и меньше. Было достаточно сложно понимать что и как делать из-за языкового барьера, ведь Миша немецкий абсолютно не знал, а Даня мог лишь понять отдельные часто употребляемые фразы и сам сказать пару простецких предложений. Но, судя по всему, сначала заключённые должны привести в порядок свою комнату, потом есть время для личной гигиены, а затем построение. Что там приводить в порядок Данил не совсем понимал. Оказалось, что распорядок перекочевал к ним из старой части лагеря, где бараки были кирпичные и у каждого было своё отдельное койко-место. Они аккуратно слезли со спальных мест и надели деревянные башмаки не по размеру. Смотреть на лысого Мишу было непривычно. Быть лысым было непривычно. Тюремная одежда висела свинцовой тяжестью на плечах. Всё было не так. Всё казалось нереальным и невозможным. Такого просто не может быть. Они же ничего не сделали такого за что их нужно было наказывать. Они жили спокойно и мирно, никого не трогали, а потом послушно работали, не вступали не в какие организации и всё равно были наказаны. Наказаны за то что родились. Наказаны лишь за факт своего существования и было поистине страшно, что люди имеют такой великий контроль над людьми. Данил решил, что он ни за что не сдастся. И Мише не позволит. Они вдвоём переживут этот кошмар, сумеют остаться людьми и вернутся в свой родной Ленинград чего бы им этого не стоило. Раздался второй звонок, после которого в принципе ничего не поменялось, разве что люди начали делать свои дела самую малость быстрее, а затем и третий, после которого все повалились на выход. Их построили стройными рядами по десять человек. Миша и Даня стояли примерно в седьмом или шестом ряду. Иногда Кашин кидал на Мишу тревожные взгляды, потому что Цыркунов выглядел каким-то обессиленным. Это порядком напрягало Даню, но ничего сделать в этот конкретный момент он не мог. Перед стройными рядами узников помимо эсэсовца встал паренёк лет двадцати пяти, хотя насчёт возраста нельзя быть уверенным. Он смотрел на всех свысока. На груди у него был зелёный треугольник, а на руке жёлтая повязка. "Капо" — зашептались по всему строю, эсэсовец что-то рявкнул и все замолчали. "Капо" начал проходить мимо стройных рядов, попутно всех пересчитывая. Потом он прошёл обратно к немцу, что-то сказал; немец кивнул и развернул какую-то бумажку. По этой бумажке проходило разделение на трудовые группы. Их с Мишей записали в группу "Д". Работа была терпимой, особенно по сравнению с тем, что большая часть их барака была отправлена в каменоломни. Рабочая группа "Д" разгружала из вагонов сбитые самолёты. Эти самолёты потом либо ремонтировали либо разбирала другая рабочая группа на металлолом. Кроме того, Дане и Мише довольно таки повезло с работой и потому что с неё можно было что-то забрать, а потом с помощью этого что-то себе организовать. Было такое слово в лагере — "организовать". Сейчас у него нет аналога, да и не нужен по сути этот аналог. Организовать — это значит найти и обменять себе что-то нужное. И каждый день нужно было что-то организовывать себе, чтобы выжить. Люди сбивались в кучки, где каждый выполнял разные лагерные функции, что позволяло им лучше и продуктивнее организовываться. Меняли в основном скудную еду, и различные вещи с работ. Больше всего везло тем, кто работал в Канаде (место, куда сносили все мало-мальски ценные вещи от заключённых), оттуда можно было что-то украсть. Правда те кто работал в Канаде пропадали чаще. Здесь всё работало по отлаженному механизму. Каждый день пытался быть максимально похожим на другой. Каждый день одно и то же. Каждый день более чем скудная еда: на завтрак давали жижу, по какому-то недоразумению называемую здесь "кофе", около двухсот грамм хлеба и "суп". "Суп" — теплая вода с кусочками свеклы или брюквы. В первые дни эту еду и проглотить-то нельзя было, а потом ничего, привыкли. Каждый день был оркестр. О, да. Данил и раньше то не особо вникал в красоту классической музыки, предпочитая ей более новые композиции, некоторые из которых он придумывал сам. А сейчас каждый день он слушал эти невыносимые, будто издевательские симфонии, каждый раз когда шёл на работу и с работы, придерживая Мишу, или вовсе неся какого-нибудь "мусульманина". "Мусульманами" называли покойников. Точнее не совсем покойников, но людей слишком близкими к ним. Мусульман отличали по глазам и поведению. Вроде он телом ещё здесь, вроде говорит даже, хотя говорит, пожалуй, громко сказано, лучше сказать односложно отвечает на конкретные вопросы. В случае если односложно ответить было нельзя, мусульманин просто игнорировал и смотрел на тебя своими стеклянными глазами. Мусульман боялись. Боялись лишь потому, что сами боялись стать такими же. После работы, идя в лагерь мимо яркого и звонкого оркестра с их извечными маршами, они снова вставали на построение. Именно это и было причиной почему забирали трупы с работ — количество тел до начала выполнения и после должно быть равно количеству после. Иначе выходила путаница, которую немцы сильно не любили и самим узникам вышло бы хуже. После построения на плацу шло "свободное время". Примерно с шести до девяти вечера. Свободным его нельзя назвать потому что практически ничего в это время делать не позволялось. Можно было лишь тихо-тихо сидеть, потому что за хождение, пение, сон и разговоры сурово наказывали. Оставалось лишь сидеть тихо-тихо на голой земле и смотреть друг на друга. Данил когда-то слышал, что есть вещи хуже смерти. Сейчас он понимал какие. Миша справлялся с условиями хуже чем Даня. Ему было очень тяжело вставать каждый день ранним утром. Ему было тяжело привыкнуть к новой еде, а если быть точнее, то к отсутствию нормальной еды. Ему было тяжело разгружать вагоны. Тяжело плестись от работы до барака. Тяжело спать на этой соломе, которая ни черта не смягчает твёрдую поверхность нар. Тяжело было просто быть. И Миша не представлял как бы он здесь жил, если бы не Даня. "Если бы не Данил, ты бы уже давно был бы на небесах" Вообще он продолжал существовать уже не ради себя, но ради Дани. Ради его немного странноватой искренней улыбки. Ради его сверкающих глаз. Ради его ласкового шёпота после первой сирены. Ради их ночных объятий, ради переплетённых пальцев, ради долгих взглядов и надежды. Ради него всего. В себе он уже смысла не видел. У него не было и десятой части той силы духа, которая была у Дани. Он не мог себя вести так же как Кашин. Даня в его глазах выглядел неким героем, потому что больше такого героя он не видел. Люди как Даня были большой редкостью, потому что Данил был ярким солнышком который несмотря на свой грубоватый внешний вид, не выдающий в нём мягкого и доброго человека, умел вдохновлять. А так большая часть барака была бы не прочь не проснуться завтра. Проблема была в том, что немцы не допускали самоубийств. Ты не можешь умереть лишь попросив. Всех неудавшихся суицидников наказывали очень сурово и очень долго, хотя в конечном итоге своей цели они всё же достигали. Миша слышал, что есть вещи хуже смерти. Сейчас он понимал какие. В таком режиме они прожили до августа сорок третьего. Каждый день лишь копировал предыдущий. И каким-то несчастливым августовским деньком, точнее определить нельзя было, ввиду отсутствия календарей, у Миши проявился тиф. И возможно, всё могло бы обойтись, если бы не осмотр врача именно в этот день. У четырёх человек из их барака был обнаружен тиф. Их перевели в двадцать пятый барак. Барак из которого никто и никогда не возвращался. Данил не знал как быть дальше, но довольно таки быстро придумал нечто гениальное, граничащее с величайшей тупостью. Он смог организовать себе целый коробок соли, из-за чего ему пришлось пожертвовать псевдосупом и пайкой хлеба, но всё это было мелочью. Поздней ночью, лёжа в одинчестве, он вслушивался в неабсолютную тишину барака. Когда стихли чьи-то тихие постанывания, он аккуратно взял свой деревянный башмак и отмотал немного колючей проволоки, заменяющей шнуровку. Он начал корябать себе кожу и сыпать поверх ссадин соль. На руке появлялась сыпь схожая с той, что проявляется при сыпном тифе. Данил самодовольно улыбнулся. Оставалось надеяться, что всё пойдёт по задуманному плану. После бессонной ночи он, вероятно, выглядел хуже чем обычно, но в данный момент это было ему на руку. Данил молчаливо подошёл к эсэсовцу и показал ему высыпания. Эсэсовец отшатнулся и гаркнул кого-то по-немецки. Данила отправили в двадцать пятый барак. Всё шло по плану. Двадцать пятый барак располагался в старой части, которую построили в те годы когда никто и не подозревал, что Освенцим станет настолько великим. Наиболее поразительной вещью для Данила стали металлические кровати с настоящими матрацами. Кровати были старые, с потрескавшейся краской, но это были кровати. Всего их в этой палате было несметное количество, но занято было лишь около трети. Дане предоставили кровать с потёртым постельным бельём, которое привело его в состояние шока, потому что это было настоящим постельным бельём. Данил такого не помнил ещё со Львова. Медсестра со скорченной физиономией выдала ему новую одежду с явным раздражением. Приняв из Даниных рук ношенную одежду, она скривилась ещё больше, вышла из палаты, а потом заперла её на ключ. Все кроме Данила вроде были действительно больны. Кто-то метался по кровати, кто-то что-то выкрикивал, звучали разные языки и слышались разные запахи. Данил очень рисковал, ведь здесь в действительности заразиться было очень легко, а тиф — не самая безопасная штука, особенно в данных условиях. Данил полежал несколько минут, а потом встал, надеясь обнаружить здесь Мишу, так как шансы были довольно велики, ведь Мишу забрали только вчера. Даня ходил между кроватями, вглядываясь в лица, кажущиеся одинаковыми. Все были похожими друг на друга. Тощие, лысые и невероятно несчастные. Все смирно ожидающие своей незавидной участи. И смотреть на это было страшно, так как немцы по сути этого и добивались. Они добивались доказательств того, что все остальные нации просто дикие животные, предварительно относясь к ним как к скоту. Как с таким отношением можно не превратиться в бездумных животных, думающих лишь о спасении своей шкуры? И ведь оставались действительно человеки, не подчинившиеся им и не сломавшиеся под гнётом судьбы. И это были люди у которых был кто-то, о ком они думали больше чем о себе самом. Кто-то кто давал стимул идти дальше и сражаться. У Дани этим кем-то был Миша. Данилу было жутко от одной лишь мысли, что с Мишей произойдёт то, что ежедневно, ежечасно происходило с сотнями других людей. Почему-то казалось, что именно они станут счастливым исключением, и что именно им выпадет честь оказаться на воле. Разум понимал, что это не так, но сердце верило. Было страшно от осознания того, что если Миши здесь нет, то шанс его увидеть становился практически равным нулю. Данил уже безнадежно подходил к крайней стене и вдруг увидел его. Миша дергал головой из стороны в стороны, его глаза были крепко зажмурены, а всё тело было покрасневшим от сыпи. Цыркунов освободил от одежды верхнюю часть тела и прижал сложенные руки к голой груди. Внутри Дани что-то сжалось. Перед взором Дани промелькнул тот самый Миша, который стоял на линейке, с робкой, вгрызающейся в память улыбкой и огромным букетом цветов. А ещё его бездонный чёрный взгляд. На щёках выступил румянец от воспоминаний о стыдных поцелуях, полученных украдкой. Даня аккуратно, немного пошатываясь от голода, присел подле Мишиной кровати и положил подбородок вблизи Мишиной головы. Даня положил ему на правую руку свою ладонь. Миша прекратил своё бессвязное бормотание, приоткрыл глаза и измученно улыбнулся. — Ты снова пришёл... — глухой кашель и тихий голос Миши заставили стаю мурашек пробежаться по Даниной спине. Миша уже давно ничего не осознавал. Он помнил, что когда у него начала проявляться эта дурацкая сыпь, он не обратил на неё особого внимания, пока самочувствие не ухудшилось до степени того, что болезнь стала очевидной. Его лихорадило, он метался по влажным от пота простыням с редкими передышками на беспокойный сон, а потом погружался в омут своих бредней и детских воспоминаний, кляня про себя всё и вся, надеясь поскорее отмучиться и он уже в какой-то степени сам бы бросился под пулю, но кто бы ему позволил. Тут редко умирают тогда, когда хотят. Воспоминания прерывались в какой-то степени счастливыми галлюцинациями в виде Данила, говорящего, что всё будет хорошо, а потом Кашин растворялся в воздухе, не дослушивая Мишины отчаянные и наверное неслышимые всхрипы. Всё тело горело и Миша начал думать, что он уже в аду, потому что это никаким иным словом то и не назвать. Перестал мучить голод и жажда, он постоянно терял сознание, но с упорным постоянством возвращаясь в него опять, отчего голова кружилась и начинало мутить, но рвать-то было нечем. Ни о каком лечении и речи быть не могло. Тут дай бог покормили бы. Тут о кормёжке не вспоминали. Всех больных просто свезли в один барак и ждали, пока они все тут медленно поперемрут, а оставшихся, вероятно, сами добьют. Потому что из Освенцима можно было уйти только по воздуху. У Миши сил не было от слова совсем. Всё тело ломило и горело, даже лежать было невыносимо. Ему уже жить было невыносимо. Голова как будто выгорела от такой интенсивной и непривычной работы. Миша просто-напросто сломался. Он предполагал, что сломается, когда индифферентно сидел во время выкалывания номера у него на руке, как у скота. Он правда старался. Он правда хотел выжить, а потом и жить, но не смог, потому что выживать в данных условиях было невыносимо. И в какой-то момент, после того как перегорела его голова, и воспоминания с галлюцинациями перестали появляться, вместо Мишиного разума осталось пепелище. Пепелище с потухшим взглядом, лишённого надежды. Именно по глазам Даня понял, что сейчас не было того Миши. Это был уже не Миша. Это была его тень, в которой ещё плескались какие-то старинные глубинные воспоминания, но по сути своей это был лишь своеобразный слепок, со стеклянными глазами. Лишь слепок, заставляющий сердце обливаться кровью. Данил не знал, сколько он просидел так возле его кровати. Казалось, что он провёл с Мишей много и одновременно бесконечно мало времени. Дане удалось уговорить очнувшегося от бредней Жан-Поля из их барака, чья кровать была по правую сторону от Миши, поменяться местами. Добрый Жан-Поль не отказал. Даня провёл практически всё время наблюдая за Мишей. Он иногда засыпал, но то было слишком редко и не длилось долго, потому что Кашин осознавал ценность этого времени. Пару раз приводили ещё с десяток больных, и через три дня палата заполнилась. Все больные разделились на две части: сильные, коих в этой палате было человек пять-шесть от силы, выздоравливали, но были очень ослабленными, и слабые, то бишь все остальные, у которых симптомы лишь проявились сильнее. Миша, как бы это ни было прискорбно, относился к слабым. Раз за пять дней не излечился — значит дальше болезнь будет лишь прогрессировать. Данил был сильным. Ну то есть он не заразился, вопреки своим опасениям. Спустя день после полного укомплектования палаты к ним наконец пришёл врач, который всех осмотрел и вынес смертный приговор двадцати с небольшим пациентам, а восьми оставшимся приказали оставаться на своих местах. Миша был в списке из двадцати. Даня был в числе восьмерых. Миша не понимал, что с ним прощаются. По крайней мере, Даня думал что он не понимал. Но нам этого никогда не узнать. Мишу подхватили как мешок с картошкой, без всяких церемоний. Он отреагировал лишь тихим стоном, последний раз мазнул своим безэмоциональным взглядом по Кашину, и, закрыв глаза, окончательно обмяк. Даня сумел подавить в себе отчаянный крик. Данил смотрел, как Мишу, его котёнка, его маленького и беззащитного котёнка, закидывают в грузовик, где полным-полно точно таких же людей как сам Миша. А потом, спустя ещё с десяток недотрупов, дверцы закрываются и грузовик уезжает вдаль, как понимал Кашин, в крематорий, откуда уже точно не было пути обратно. Что-то внутри оборвалось. Он сидел на кровати и переваривал всё это внутри себя. Смаковал последнее время и счастливые моменты, чувствуя, что этим лишь наносит себе вред, будто бы нанося себе порезы стеклом. Он не мог остановиться от этой в каком-то смысле сладкой, но очень мучительной пытки. Данил почувствовал, что его взгляд стекленеет. И это испугало его больше всего. Теперь, больше всего он боялся стать "мусульманом". Раньше он боялся, что Миша станет ходячим трупом, но теперь такого страха, по очевидным причинам, не было. А ещё Данил не знал что будет дальше. Он и ещё семь человек сидели в разных частях палаты, не разговаривали с друг другом, и, каждый думал о чём-то своём уже несколько часов. Через часов пять, но по правде Кашин всегда сомневался во времени из-за отсутствия часов, к ним зашёл немец в форме и предложил стать зондеркомандующими. Не то чтобы у ребят был особый выбор. Данил согласился. Зондеркоманда — специальный рабочий отряд. Уйти из него на другую работу было нельзя. Работавших в зондеркоманде узников каждые несколько месяцев сменяли. Каждый зондеркомандующий знал, что каждый из них должен погибнуть, чтобы не осталось ни одного живого свидетеля, кто действительно осознавал масштабы всего действа. В первый же день Данил будто оказался в другом мире. Он не осознавал, что творит и больше не мог проявлять простые человеческие чувства, вплоть до того как не направили весь цыганский барак на уничтожение в крематорий. Данил проработал тогда около месяца в зондеркоманде. Условия жизни зондеркомандующих отличались особым комфортом, что особенно чувствовалось после бараков. Они жили на самом верхнем этаже кирпичного крематория, и, естественно, у Дани было гораздо меньше соседей чем в дервянном бараке. Зондеркомандующим было позволено мыться, отдыхать, ходить к девушкам лёгкого поведения и сравнительно нормально питаться. Правда за это они выполняли бесчеловечную работу. Они врали людям. Они врали людям, которые даже и представить себе не могли, что направляются на верную смерть, а не на дезинфекцию и душ. Врали все и всем. Люди проходили в некий, так называемый Даней "предбанник", раздевались, развешивали свои вещи на крючки и запоминали номер вешалки. Стоит упомянуть, что вешалок было около ста пятидесяти, а загоняли около пятиста узников. Данил в какой-то момент поймал себя на мысли, что во время наблюдения за некрасивой сценой ссоры двух девушек из-за крючка, что они потом не смогут найти где их вещи, немного ухмыльнулся, потому что они не знали, что в действительности вещи им искать и не придётся. Ещё больше Кашин ужаснулся тому насколько легко и насколько в какой-то степени обыденной стала эта ухмылка. Если оставаться сочувствующим человеком в Освенциме, то ты не выживешь. Это Данил уже усвоил. Если протаскивать все эти душещипательные истории сквозь себя, то ты не выживешь. Он настойчиво отгонял от себя все мысли, которые вызывали хоть какое-то сострадание. Так как ворота прекрасно проглядывались в окно, Данил знал что бывали эшелоны, где сто процентов людей отправляли на "дезинфекцию". Люди умирали тысячами и каждый день, но Даню зацепил именно тот, когда Менгеле отправил на смерть весь цыганский табор. Менгеле был тем доктором, который встречал Даню и Мишу у платформы. Он был страшным человеком. Его прозвали "ангел смерти". Он отличался определённой терпимостью к цыганам, потому что они единственные из всего Освенцима не выказывали особой тоски и были активными и весёлыми. А потом этот самый "ангел" отправил их на смерть. И даже на верную смерть цыгане шли с улыбками. Даня вообще-то стоял у печи, загружал туда тела, но также он присутствовал на успокоении волнений. Он увидел маленького потерянного мальчика-цыганёнка, не знающего куда пристроиться и куда положить свои вещички. Данил подошёл к нему с намерением помочь. Цыганёнок посмотрел на него и Даня вперился в его глаза своим взглядом. Это были Мишины глаза. Данил был в этом абсолютно уверен. Данил слишком хорошо знал его глаза чтобы ошибиться. Данилу в голову ударили воспоминания из счастливого детства и юности. Воспоминания из Львова. О маме. О Мише. Просто всё это нахлынуло на него огромной волной и его огрубевшие чувства вновь проснулись. Все те ужасные деяния которые он совершал в каком-то трансе. Всё просто нахлынуло на него и Данил просто всё будто одномоментно осознал. Он понял, что в стремлении выжить прогнулся. Просто незаметно, но верно эта система Освенцима поглотила его, и он стал таким же как все. Данилу давно уже не было так страшно. Он стоял у печи, занимался своей привычной работой, уже понимая насколько это всё ужасно. Он делал это всё на автомате. А ещё Кашин понимал, что больше он так не сможет делать. Ему разум просто не позволит это сделать. Даня увидел как складывают трупы около лифта и понимал, что наверное там тоже есть чей-то Миша. И что кто-то так же как он погрузил Мишин труп в печь с каким-то толстяком, потому что тощие тела поодиночке плохо горят. Мишин пепел вероятно сейчас в земле. Потому что прах — прекрасное удобрение. Педантичные и до невозможности практичные немцы просто не позволили бы этому удобрению так просто пропасть. На следующий день пришёл эшелон из Голландии. Наблюдая вроде бы привычную картину плача чересчур религиозных или слишком юных, а посему стесняющихся девушек, плачущих детей, очень задумчивых мужчин, Кашин понял, что он больше не может. Просто напросто не сможет выдержать всего этого. Он прошёл вглубь толпы и начал раздеваться. Он пошёл на "дезинфекцию" с голландцами. Эсэсовцы были слишком заняты, а зондеркомандующие слишком бездушными и незаинтересованными, а потому никто его не остановил. Данил просто протиснулся в эту треклятую газовую камеру с бутафорским душем. Бронированная дверь закрылась, и, пока в камере нарастали волнения, сверху на людей начал опускаться Циклон Б. Циклон Б был в виде голубых кубиков, которые растворялись в воздухе и выделяли отравляющие вещества. Слышались крики ужаса и отчаяния, потому что по сути люди-то были гражданскими и ехали сюда на новую работу, а никак не в концлагерь. Даня кричал именно от отчаяния, потому что думал что иного выхода у него всё равно не было. Данил был уверен, что из Освенцима нельзя выйти живым. Данил об этом никогда не узнает, но никто, по правде говоря, так и не смог совершить удачный побег. Эту систему сломать изнутри было нельзя. 96522 и 96523 канули в небытие.