Коридоры зеркал и Гарри Поттер

      Витьку снился странный сон. В этом сне был средневековый замок, населённый призраками и говорящими портретами. В этом сне, который Витёк толком не запомнил, он выслеживал кого-то с благороднейшей целью устроить этому кому-то мелкую пакость и очень боялся встретить старую облезлую кошку. А потом Витёк должен был кого-то обязательно убить, но очень не хотел этого делать. Потенциальной жертвой оказался почему-то Дед Мороз. Деда Мороза в конечном итоге убил кто-то другой при помощи оружия, сильно напоминающего бластер.       На этом месте Витёк проснулся в холодном поту, вскочил…       Реальность оказалась страннее. Или страньше.       Парень сидел на кровати размером с четырёхместную палатку, но потолок — или полог? — был, пожалуй, повыше. Всё здесь было изумрудно-зелёного цвета с серебром: и постельное бельё, пахнущее цветами, и бархатный балдахин, и мебель в комнате, и ковры, и переплёты огромных, от пола до потолка, окон. А за окнами валил снег. Зима? Витька ущипнул себя за щёку. Не-а, никакой это не сон. Больно.       Стоп. Руки. Это не его руки. Пальцы длиннее, безупречно белая и мягкая кожа, ухоженные ногти… Что?! Щука выдал тираду, каких не позволял себе, чтоб не соврать, года два. По крайней мере, в приличном обществе, спасибо Лёльке!       Витька слез с постели. Нехило. На нём ночнушка. Ага, зелёная, вышитая серебряными змейками. Не смешно, между прочим. Он добавил к сказанному ещё пару слов в том же духе.       Зеркало отразило тощего белобрысого мальчугана лет десяти. Витёк дополнил вышесказанное парой красочных фраз и не разгрохал зеркало стоящим на столе канделябром исключительно потому, что был суеверен.       Оказалось, что это только цветочки.       В комнате материализовался гремлин, облачённый в странное подобие тоги, при более пристальном рассмотрении более напоминающее замызганную наволочку.       Витёк машинально перекрестился, закончив упражнение в красноречии отборным русским матом. Больше слов у него не было. — О, молодой хозяин проснулся! — запищал гремлин, — Молодой хозяин болен, он должен оставаться в постели. — Э, ты, вообще, кто? — оторопело спросил Витька и чертыхнулся, поняв, что спросил по-английски… — Молодой хозяин забыл Добби! — взвыл гремлин и начал остервенело драть себя за уши.       Дурдом. Но Витёк давно научился молниеносно приспосабливаться к любым обстоятельствам. — Забудешь тебя, как же! Я говорю, кто ты вообще такой, чтобы мной командовать?!       Гремлин затих. Удивился. Подумал. Спросил: — Может, лорда, батюшку вашего позвать?       Витёк обалдел, но вида не показал. К тому же интересно было бы посмотреть на папашку в виде лорда. Или на лорда в виде папашки. Более чем любопытно, надо сказать. Витёк изобразил сурьёзную физиономию (гремлин, судя по выражению мордахи, поверил) и изрёк следующее: — А почему это ты, Бобик, не позвал моего батюшку до сих пор?! Жить надоело?       Да, жизнь давно научила Витька приспосабливаться к чему угодно и ничему не удивляться. Да, ему было обидно, что из широкоплечего рослого парня он, по непонятным причинам, превратился в субтильного малолетку. Да, его новое имя — Драко — очень странное. Мягко говоря. Да, он не понял, как оказался в Англии в чужом теле. Ну и что?       Зато его нынешний отец — явный олигарх. Немного понаблюдав и поразмыслив, Витька понял: круче. Местный мафиозник. В первый момент его, конечно, слегка напугала внешность новоявленного папаши: длинные светлые волосы, многочисленные перстни на руках, маникюр, тонкий запах дорогого парфюма — всё это вызывало очень нехорошие подозрения. Очень нехорошие. Витькин голубоватенький братец за такой прикид отвалил бы годовой запас анаши не торгуясь.       Как выяснилось, зря Витёк переживал. Что делать, такая странная у них тут мода. Не суть. Новый отец — мужик до мозга костей, это точно. Видно же! И он, Витька, внешне его копия. Круто. Отец — настоящий красавец. Мать под стать ему, что называется, леди. Интересно, что эти двое любят его до безумия. Ну да, внешне-то не очень показывают, так и ладно, они же, типа, аристократы! Братиков — сестричек не обнаружилось, да и слава Богу, нашим легче.       Ближе к вечеру нарисовался какой-то мужик. Увидев его, Витька грешным делом подумал: вампир. Мужик был тощий, бледный, носатый, волосы чёрные и во всё чёрное одет. Потом Витька предположил, что это врач, потому что тот напоил его какой-то гадостью, лекарством, не иначе. Странно, больным Витька себя не чувствовал точно, разве что психом самую малость. Впрочем, кто же знает от чего оно, то лекарство?       А мужик этот Витьку понравился: сильный, умный, а уж язык подвешен — жуть! И не без чувства юмора, между прочим. Витька таких уважал. Так что, когда выяснилось, что этот тип приходится ему крёстным… Ух!       Витьке, кстати, показалось, что крёстный-то его раскусил. Так посмотрел… А глазищи чёрные, проницательные, как ровно насквозь всё видят! Но тот смолчал, виду не подал, хмыкнул только. А отец ничего и не заметил.       Ах, да, вот ещё что. Оказывается, волшебство существует. И родители у Витьки теперь волшебники, и крёстный его тоже, да и сам Витька из них. Офигеть!       Павлины ещё тут в саду белые. Красиво. Это для понту, Витька сразу догадался.       Жаль только, телика нету. Да фиг с ним, с теликом. Жизнь пошла — кино отдыхает! Если он, Витька Щука, нынче волшебник, наследник древнего рода, он принимает правила игры. Тем более, обратно всё вернуть он не знает как, да и желания нет, если честно. Как будто в книжке очутился, которые Лёлька читала, пока в учёбе по уши не увязла. Витька тоже парочку читал, ему понравилось.       Ему вдруг опять повезло. Повезло так, что захватывает дух. Да, странно. Да, непонятно. Пусть. Лишь бы не отняли. Уж он-то не подведёт!       Витька счастливо улыбнулся своему незнакомому отражению в зеркале и уткнулся в толстенную книгу, которую отец велел прочитать до конца недели: «История Хогвартса». Фентези какое-то.

***

      Где это она?       Уютная комната. Уютная и сказочная. Она мечтала о такой в детстве. Над кроватью бархатный темно-синий балдахин. Подсвечники, канделябры, огромный камин с низенькой чугунной решёткой. На всех поверхностях вязаные крючком белоснежные салфеточки — Таня их с детства терпеть не могла, они всё портят. И всё же тишина, запах погасших свечей и яблок, тепло чуть тлеющего камина. Сон? Конечно, сон. Так хорошо может быть только во сне.       Таня села и блаженно потянулась. Слегка кружилась голова… Ну конечно: она попала в аварию, да что там, в автокатастрофу, теперь это всё ей мерещится. Ну, пусть мерещится: померещится и перестанет. Зато красиво.       Надела меховые тапки, накинула пушистую белоснежную шаль, встала, хромая подошла к окну — нога болит. За окном заснеженные холмы, покрытые хвойным лесом. Таня подумала бы, что она дома, точнее, в деревне у бабушки, если бы в лучах утреннего солнца не поблескивали башни огромного средневекового замка. Девушка тихонько рассмеялась: скорее сказочного, в средние века такой красоты не строили. Волшебники, разве что. Но тогда это, например, Хогвартс.       Бред. Бред-бред-бред.       Таня вздохнула. Глянула в зеркало и обомлела. Молодая женщина лет двадцати пяти, на этом сходство с ней прежней кончалось. Таня всегда была бесцветна, худа, волосы стригла коротко, ибо растить было нечего, глазки маленькие, серо-коричневые. Та, что отражалась в зеркале, была полновата, белокожа, зеленоглаза. Волосы, когда она стянула стягивающую их резинку, оказались густыми, волнистыми и тёмно-каштановыми. Ха! Это ей нравится! Таня улыбнулась. Отражение обнажило ряд идеально ровных и изумительно белых зубов, на пухлых щёчках образовались очень кокетливые ямочки… Ну и ну! Девушка расхохоталась. — И что тут смешного? — недовольно проворчало зеркало.       Ну конечно, сон! Татьяна даже успокоилась. Зеркало скептически хмыкнуло. А Таня зачем-то изрекла фразу, которая… Ну, а вам что взбрело бы в голову, наткнись вы на говорящее зеркало? Да ещё и во сне? Во-от! — Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи, я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?       Зеркало на миг покрылось рябью и выдало следующее: — Ты прекрасна, спору нет, но… — зеркало, кажется, чем-то поперхнулось, — слушай, ты, Михайлова, совсем обнаглела? В своём мире померла? Померла. В чужое тело влезла? Влезла. Ну и неча тут!       Тане стало немного не по себе. — Чего-о? — Вот те и чаво-о! — передразнило зеркало. — То есть как — померла? — Как-как, молча. Наверное. На машине разбилась. Травмы не совместимые с жизнью. Эта, в чьём ты теле, тоже вот померла, третьего дня с лестницы навернулась, да так и не оправилась. Ну, её-то душа буквально сегодня отправилась куда следует, на роду так написано было, а ты, выходит, раньше срока, вот и не пустили тебя на тот свет, в другое тело засунули. Считай, трансплантация. — Чего-о? — Как чего? Всех органов сразу, что ж тут непонятного? Не такая уж и редкость, между прочим. — Нет, я точно схожу с ума!       Татьяна, ошалело глядя вокруг, села на край кровати. — Ой, да ла-адно! — протянуло зеркало, — Было бы с чего сходить. Ещё скажи, что не знаешь, что такое реинкарнация! — Она-то здесь при чём? Я себе, извини за выражение, попаданку из фанфика напоминаю последние полчаса. — Дошло, наконец! — Но так же не бывает! — И это говоришь мне ты?! А кто три года медитацией баловался и даже до трансцендентальной дошёл? А астрология? А увлечение уфологией лет пять назад? И не ври мне, что Блаватскую не читала и Рериха в придачу, я уж о Кастаньеде не говорю! — Ну, да, и что? — А то, что неча врать, что никогда не слыхала, что мысль материальна! Домечталась, мамзель! — Ну-у, не до такой же степени! — рассмеялась Татьяна, — А может быть я проснусь прямо сейчас в больничной палате после общего наркоза, а, зеркало? — Ага, как же! Кстати, тебя зовут Розмерта. Запомнила? Нет?! Роз-мер-та. Твоя мать местная, батя француз. Живут в Орлеане, эту таверну тебе отдали. «Три метлы» называется. Ясно? — Не совсем. — у Татьяны появилось одно нехорошее подозрение. — Уточни-ка, мы, собственно, где? — В Караганде! В Шотландии, где ж ещё-то? Замок видишь? — Ну. — Гну! Хогвартс это. Школа чародейства и волшебства. — Врёшь ты всё! — Чё сразу вру-то? — Говоришь, Шотландия, а со мной по-русски треплешься, ещё и Пушкина Александра Сергеича цитируешь! — А-а-а, вона ты об чём! Переверни меня, там этикетка есть. В левом нижнем углу.       Таня, которая до сих пор оставалась в своём уме исключительно благодаря гибкой психике, закалённой постоянным чтением фентези и давнему увлечению оккультизмом, встала, медленно подошла к зеркалу и осторожно его перевернула (к резной деревянной раме была привязана верёвка, с помощью которой артефакт попросту висел на ржавом гвозде, вбитом в стенку). С обратной стороны, действительно, была приклеена пожелтевшая этикетка, на которой значилось: «Изготовлено на волшебностекольном заводе С.И. Чудодеева, Санкт-Петербург, 1932 г.» Татьяна усмехнулась и вернула зеркало на место. — Ну вот и врёшь ты всё. В тридцать втором этот город назывался Ленинградом, так что… И никаких частных заводов. — Всё верно. У простых-то людей, у маглов по тутошнему, так и было. А чародеям до них какое дело? Сама понимаешь, наши похитрее будут, хотя местные тоже не лыком шиты. Некоторые. — Допустим, я тебе поверю. — Слава, Те, Господи! — Я сказала, допустим. Ты откуда мою фамилию знаешь? — Тоже мне, тайна мадридского двора! Знаешь, зачем в доме, где покойник, завешивают зеркала? Да чтобы такие как ты не шастали. Так вот, во время этого самого перехода фамилия, имя, отчество, национальность, конфессиональная принадлежность, год и место рождения, образование, место работы, семейное положение, прививки, хронические заболевания… Кстати, сейчас сюда врачиха школьная явится. Так что залазь в постель, пока не влетело. — Школьная врачиха? Это мадам Помфри что ли? — А ты откуда знаешь? — удивилось зеркало. — А всё тебе скажи! — ответила Татьяна, забираясь под одеяло.       Зеркало фыркнуло и обиженно замолчало.       Мадам Помфри оказалась миловидной миниатюрной женщиной на вид лет сорока пяти. Она удивилась и очень обрадовалась столь скорому исцелению пациентки, но велела полежать ещё денька три. Они поболтали, выпили чаю и колдоведьма через камин вернулась в школу.       Что греха таить, очутившись в мире небезызвестной книги и тут же угодив в постель, Татьяна позволила себе пофантазировать и размечтаться невесть о чём: времени-то навалом!       Дело в том, что была у Тани тайна, которую она не открыла бы никому на свете даже под самой страшной пыткой. Да, она предпочла бы умереть, лишь бы никто не знал, что она влюбилась. Влюбилась самым глупейшим образом в персонажа почти детской сказки. В её-то возрасте! Позор!       О чём задумалась она, попав в ЕГО мир в первую очередь? О том, как это вышло? Как бы не так! О том, как вернуться? Щаззз! Она, Татьяна Михайлова, двадцатипятилетняя женщина с высшим образованием, кинулась выяснять, какое сегодня число. И успокоилась, узнав что на дворе декабрь 1990 года: он жив, он где-то близко (велика ли Великобритания, чай, не Россия!), а 2 мая 1998 года ещё так далеко!       После долгих раздумий и тщательного анализа происходящего Таня признала ситуацию странной, невероятной, но всё же реальной и во многом полезной. Итак.       Первое. Она находится в мире, где существует магия и она, похоже, обладает ей в полной мере. Это круто.       Второе. Она, русская провинциалка, никогда не бывшая за границей и не имевшая особой надежды там побывать (не считая Египта и Турции, пожалуй, но Таню это нисколечко не интересовало), теперь живёт в Великобритании, имеет родственников во Франции и ей совсем не нужна виза для посещения других европейских стран. Нужен всего лишь портключ. Вот она, возможность увидеть мир!       Третье. Этот мир не то описан, не то выдуман некоей Джоан Роулинг. Некоторые события, описанные вышеупомянутой дамой, Тане не очень нравились, или, точнее, очень не нравились. Количество жертв среди мирного населения в этой милой сказочке было ужасающим, по мере сил она собиралась это изменить. Ну, хоть попробовать! Эта история Тане определённо начинала нравиться.