fireworks

Августовский жар принес с собой арбузы. Сок растекался по пальцам, засыхая между фалангами. Лалиса страстно любила качаться на качелях. Она превращалась в птицу; ветер, бьющий в лицо, резкий взлет, непрерывное, ритмичное, как взмах крыла, движение давали чарующую иллюзию полета. Но это всегда заканчивалось плохо — она падала. Липкие от арбуза руки Чонгука впервые поймали её за двориком заброшенного дома дядюшки, ушедшего на фронт. Челка каштановых волос немного спуталась, но губы её улыбались. Теперь было кому ловить вечно слетавшую с качелей птичку. Время было военное, после шести — отбой. В этой маленькой деревне жизнь протекала по-настоящему живо, в отличие от городов, давно потонувших в ямах и развалинах. Солнце прорезало её широкими золотистыми бороздами, туча омрачала ее и вздымала в ней бурю. Вечно новый: то недвижимое оранжевое затишье, то вихрь, мгновенно затягивавший свинцом все небо; ясные, светлые часы, когда на гребне каждой крыши играет легкий отблеск, — и ливни, затопляющие небо и землю, стирающие горизонт в исступлении бушующего хаоса. Лалиса в своем шелковом платке тихо прикрывала калитку, чтобы не разбудить спящих мать и бабушку. Отец ушел в летней повседневно-полевой форме еще в июне. На часах пробило семь, и солнце давно уснуло где-то за горизонтом. Она тихо ойкнула. — Ты меня напугал. Чонгук вспыхнул, когда понял, что все еще не выпустил ее нежную ладонь из рук. Тропинка вела куда-то за небольшое поле с заброшенными деревянными домишками посреди умершей пшеницы и стогов сена. — Пойдем, — зашептал он. — Уже близко. Когда ловили тех, кто нарушал комендантский час, то строго наказывали. Чонгук мало боялся наказаний, он попадал, по меньшей мере, раз пять под горячую руку. Ему доводилось всякое, но не это: теплые руки Лалисы, пахнущие левкоями и лесной земляникой. В последний день перед тем, как достигнуть совершеннолетия, он обещал привести посмотреть на небо. На крыше пустого дома — одна маленькая рама без окна. Жесткое сено упиралось Лалисе в пятки, но она не обращала внимания, разглядывая вдалеке белесые полосы, словно маленькие шрамы, оставленные коготками непоседливого кота. Вдали неслись над холмами бледно-дымные клочья, гонимые легким ветерком, медленно проплывали густые массы тумана. Что-то разорвало эту массу и оставило дыру. Потом ещё, ещё и ещё. Чонгук указал её же пальцем, расчерчивая силуэт: — Самолёты. Летний вечер на стоге сена и дыхание Чонгука у себя на щеке. Когда закутанная в покрывало Лалиса изливает свою нежность, склонившись над лицом Чонгука, вдалеке зазвучал свист падающих бомб, больше напоминающих радостный звон фейерверков. Плыла пустая Вселенная, в которой не было никого, кроме них двоих и запахов свежескошенного сена. Осень принесла с собой прелый запах сырости и много грязной работы с углями и в запачканных резиновых сапогах. Больная мать молча целовала Лалису бледными губами. Ни разу луч солнца не блеснул в ее комнате за этот пожелтевший сезон. Вокруг много работали, тяжелым трудом завоевывая себе скромный достаток. Приближались холода, а работы стало гораздо больше. Со временем руки Чонгука покрылись волдырями, которые он старательно прятал, когда обнимал выбегающую к нему с похлебкой Лалису. Бабушка научила её обрабатывать их маслом чайного дерева. Ушедшие мужчины не возвращались и не отвечали на письма. Ночи в стенах домов оставались безмятежными. На этих страницах высекли маленьким буквами слова любви. О них не говорили, но о них знали. Времена для разговоров были тяжелыми. Чувства — чувства оставались всегда. Чонгук, стоя на коленях, целовал её обнаженные ноги. Она улыбалась, дружески журя его за это ребячество. У них бы никогда не потянулась серая жизнь, она бы не вспомнила ни одного потрясения с ним. Счастье белое, как мрамор. — Когда наступит весна, давай поженимся, — выходит бегло и несуразно. — Что? — Ты выйдешь за меня замуж? Ей нарисовался образ Парижа. Отчетливее и отчетливее, выступая из царства грез. Любить, любить. Под нижней губой Чонгука засветилась маленькая родинка, каждая черта прорезалась в маленький теплый миг. Шепотом: — Да. В январе снег покрыл все крыши и замел все пороги. Работать стало почти невозможным. С фронта не пришло еще ни одного письма от родных. Свет быстро мерк, деревня стояла черная, в мертвенно-бледном озарении, окрасившем фасады домов в тона старой ржавчины. Шиферы крыш расстилались белыми простынями, подрубленными черным. В тот день, когда поезд по приказу собирал из поселков всех женщин, детей и немощных, Чонгук надел полевую форму в первый раз. На перроне творился хаос: мест едва ли хватало. Ругань доходила до драки, кого-то выкинули из вагона. Чонгук без труда поднял Лалису обеими руками. Несколько женщин, толпящихся от недостатка свободного пространства у входа, успели поймать её так, чтобы она не упала. Прогремел прощальный гудок, зашевелились буксы с колесами. Лалиса тянула худые руки, ее платок слетел с головы от нарастающего ветра. Он успел ее поцеловать на прощание и медленно шел за начинающим отбывать поездом. Маленькие обещания и до скорой встречи. Он обязательно вернется с фронта до того, как родится их первенец, чтобы жениться и купить ей дом в городе. Они придумывали имена еще в ноябре. Над деревней пролетают те самые летние самолеты.

«Сколько звёзд!» — шептала Лалиса. — «Их тысячи!». Взяв стул, Чонгук тогда с ней сел рядом. Подняли глаза, взглянули ввысь...

Когда доносится легкий свист, белое пространство съедает вдалеке деревню. Поезд едет без остановки, их разделяют уже много километров. Кто-то в ледяном вагоне едва бормочет: — Посмотрите. Две странные тучи набросились одна на другую и разбились в куски, усыпав обломками медноцветное пространство. Рушились огромные глыбы, нависшие обломки которых, казалось, вот-вот раздавят низ. За свистом шел свет — то были фейерверки? Тысяча бликов разразились вдалеке. Тончайшая звёздная пыль рассыпалась по небосводу искристым песком. Окутывало красным дождем. — О, Господи, что это? — Взрыв, — говорит Лалиса, улыбка человека в форме застилает ей глаза. — Взрыв фейерверков.