Сломать изнутри

И в такие моменты Тина по-настоящему не понимает, что вкладывают люди в термин «время», потому что она совсем его не чувствует; для нее искренними остаются только нежные и осторожные прикосновения, которые ей дарит Джамала, и Тине кажется, что она наслаждается ими взахлеб; мурашки остаются на шее, когда пальцы Джамалы выводят какие-то руны на ее коже, и Тина не знает, стерли ли они черту «гораздо-больше-чем-подруги», ведь она по-прежнему не уверена, что Джамала испытывает что-то в ответ. Тина молчит, старается подобрать слова в голове, но понятия не имеет, уместны ли здесь разговоры; они лежат в темноте и так близко друг к другу, что Тина ощущает каждое колебание воздуха, едва вздымается грудь Джамалы, и ей не хочется, чтобы подобное заканчивалось; только сейчас Тина осознает, что принадлежит чему-то хорошему.       — Ты же помнишь, что скоро новые съемки? — вдруг нарушает тишину Джамала, не переставая кончиками пальцев касаться запястья Тины. — Я про Голос. Надеюсь, хоть в этом сезоне ты дашь кому-то шанс. По губам Тины пробегает самодовольная усмешка, и она внезапно переворачивается набок, лицом оказываясь к Джамале и подпирая локтем голову; Джамала переводит на нее глаза, и отчего-то Тину сковывает внутри, не давая высказать эгоистичную тираду о том, какой Тина замечательный тренер, и что, на самом деле, все три ее победы абсолютно справедливы.       — Я же не виновата, что вы такие лохи, — наконец-то иронично заявляет Тина, а Джамала смеется, тоже приподнимаясь на локтях. — Честно говоря, конкурентом мне мог быть только Слава.       — Вот сейчас обидно было, — отвечает Джамала и, неожиданно схватив подушку, кидает ее прямо в Тину, явно не ожидавшую чего-то насильственного.       — Эй, ало! Я же шучу, — пытается оправдаться Тина, но Джамала вдруг резко оказывается рядом, слишком близко, и Тина обнаруживает себя буквально вжатой в кровать. Тина лихорадочно кусает губы и рвано дышит, потому что Джамала практически нависает над ней, едва не сталкивается с Тиной носами; Тине щеки щекочут темные густые пряди, и она теряется в запахе лаванды и диких трав, невольно ерзая по покрывалу и борясь с крупной дрожью, проходящей сквозь все клеточки ее тела. Тина не сопротивляется, а наоборот ловит себя на мысли, что ей, твою мать, хочется большего; она на миг прикрывает веки, стараясь восстановить дыхание, но ни одна из попыток не приводит к успеху; Тина краснеет, и ей кажется, что она буквально пылает огнем, и что скоро от нее останется лишь жалкий пепел.       — Как мы до такого докатились? — хрипло спрашивает Тина, задерживая вдох и аккуратно дотрагиваясь до лица Джамалы, медленно спускаясь к ее скулам и подбородку; невольно она снова задает вопрос, о котором тут же жалеет: — Мы ведь просто подруги, да?       Какая ты, Либерман, дура. Тина видит, чувствует, что Джамала сопротивляется чему-то внутри, отказывается признавать и бесконечно лжет сама себе; Тина бесспорно точно знает, потому что с ней происходит это же, и она совсем не отдает отчет о том, зачем касается смуглой кожи, зачем пальцами перебирает черные волосы и какого черта вообще тянется вперед, сокращая расстояние между ними до минимума, до единственного неразделенного вдоха и зависшего мгновения.       — Тина, — Джамала тихо обрывает ее и отстраняется, и Тина будто слышит собственное сердце, что бьется в каждой артерии. — Подожди. Со вздохом бессилия Тина опять откидывается назад, ощущая, как Джамала принимает сидячее положение и устраивается где-то у нее в ногах; Тина почти что хнычет; момент упущен, а разочарование и обида накрывают ее без остатка, не позволяя нормально реагировать и воспринимать ситуацию.       — Можно...Можно мне хотя бы остаться у тебя на ночь? — Тина закрывает глаза и нервно мнет покрывало, потому что четко осознает, что отказа не примет. — Твой жених приезжает же только утром, верно?       — Да. Без проблем, — Джамала говорит как-то отстраненно, а Тина переворачивается и подгоняет под себя колени, отчаянно пытаясь не плакать. Она до сих пор безрезультатно жаждет восполнить в памяти тот день и ту минуту, когда вся ее жизнь пошла коту под хвост, сделав из ее привычного существования болезненную полосу из лишь одного человека, из лишь одного имени и лишь одного голоса. Тина не может сказать, не может объяснить и понять причину, по которой изо дня в день ее мысли поглощены Джамалой; замечательной, красивой, чертовски талантливой, но не ее Джамалой; у Тины в горле пересыхает, и она закрывает лицо руками, потому что не имеет права показывать свои слабости здесь, когда они настолько рядом, но совсем не близки; Тина боится, боится быть отвергнутой и нелюбимой, хотя понимает, что это давно уже так. Они начали общаться приблизительно под конец шестого Голоса, причем так хорошо, что стали друг другу незаменимыми, и, наверное, Тина даже могла бы сказать, что нашла родственную душу; только вот все пошло не так, как следовало, и теперь у Тины совершенно не дружеские мысли; она будто находится в гребанных дьявольских кругах, скованная навязчивыми образами и желаниями, и у нее остается лишь жалкая горстка воли, чтобы продолжать молчать; Тина пытается рассчитывать на совесть и предрассудки, но все ее старания летят крахом, когда она слышит дыхание Джамалы у себя за спиной. Тина замирает, проникаясь холодом и теплом одновременно; ее виски пульсируют жаром, а в груди неприятно сводит ледяной судорогой, заставляя ежиться и сильнее цепляться за край подушки, словно за последний спасательный круг; она мысленно возвращается назад, в тот период, где тонкая грань их дружбы практически исчезла, раскинув обеих по разные стороны чувств и ценностей, вынудив Тину уже какую неделю ходить по лезвию и внушая панический страх оступиться; сердце Тины сжимается, когда воспоминания мелькают перед глазами, и Тина не может поверить, что еще на каких-то несколько глупых месяцев раньше она воспринимала эти отношения иначе; ее передергивает от осознания, насколько же тогда все было по-другому. Она не замечает, как всхлипывает, не ощущает и бережного прикосновения к своему плечу; неподвижная, она абсолютно игнорирует Джамалу, чьи пальцы в который раз за вечер вырисовывают что-то на ее коже, а затем тянутся от плеча к запястью и накрывают кисть ее руки, наконец-то заставив Тину вернуться в реальность. Тина знает, что совершает ошибку, поворачиваясь к Джамале лицом, но надеется, что полумрак комнаты не способен выдать ее слез; она не произносит ни слова, лишь первая переплетает их пальцы, оказывается совсем рядом и обжигает дыханием шею Джамалы, практически сворачиваясь около нее калачиком. Подобная близость давно стала для них нормой, и они засыпают в объятиях достаточно часто, только вот обычно Тина не плачет, не задается из раза в раз вопросом «как они к такому пришли» и не считает себя полной трусихой; Джамала аккуратно перебирает ее волосы, и, когда Тина дергается, показывая, что ей больно, тихо извиняется и прекращает касаться Тины вовсе, чем вызывает очередной недовольный стон.       — Тин? — и едва слышный шепот для Тины как прочерк холодной сталью, что отзывается тянущим нытьем в груди. — Все нормально?       — Нет, — резко выдыхает Тина. — Ни черта не нормально. Она выравнивается и приподнимается с места, и от неожиданной смены положения ее накрывает волна прохладного воздуха; Джамала удивленно и внимательно следит за тем, как Тина поправляет волосы, из стороны в сторону несколько раз мотает головой и заводит прядь за ухо, а затем выпрямляет спину и обращается к ней:       — Я не могу так, мне...— Тина хочет, всеми силами старается выдавить мне больно, чтобы потом опять очутиться в теплых объятиях, но фраза иглой застряет в горле, и она печально улыбается, произнося: — Мне нужно что-то...другое.       — Другое? — Джамала в замешательстве или очень убедительно делает вид, но Тина четко знает, о чем говорит:       — Останови меня, если...— она обрывается, не решаясь закончить, и на пару секунд прикрывает веки, чтобы собраться с духом, потому что прилив недавней смелости практически сходит на нет.       Какая, блять, уже разница? Тина подается вперед, ожидая, что наткнется на сопротивление, но Джамала вдруг также приподнимается, тянет ее за предплечье и целует, второй рукой касается шеи и пропускает пальцы сквозь светлые волосы, заставляя абсолютно и полностью шокированную Тину улыбаться; поцелуй получается мягким и каким-то слегка нелепым, но Тину с ног до головы пронзает возбуждение, нетерпеливой пульсацией отзываясь внизу живота. Тина, сама того не подозревая, оказывается сверху, и все ее тело сводит в мучительном спазме, а напряжение растет с каждым мгновением, пуская мурашки по позвоночнику и огонь по кровообращению, буквально лишая ее остатков рассудка и контроля; Тина целует Джамалу яростно, словно не в первый, а последний раз, словно это самое дорогое и необъяснимо прекрасное, словно это что-то, что делает Тину по-настоящему живой.       — Ты уверена?       — Да. Тина тихо стонет, когда руки Джамалы пробираются под ее рубашку и стягивают ненужную деталь одежды; она выгибается и кусает внутренние стороны щек, стоит Джамале цепочкой поцелуев пройтись от ее скул до шеи и ключиц, и у Тины совершенно ничего не остается в голове, кроме Джамаладжамаладжамала; ей катастрофически не хватает воздуха, а лифчик сдавливает и становится слишком тесным, но Тина не спешит избавляться от него, лишь опять припадает к влажным губам Джамалы, чувствуя, что той душно не меньше; Тина усаживается на ее бедрах, задевает края ее просторной футболки и замирает, когда Джамала приподнимается, тоже принимая сидячее положение, тем самым устроив Тину у себя на коленях. Они вместе снимают с Джамалы уже совершенно бесполезную здесь футболку, и от открывшегося обзора Тина вынуждена прокусывать губы почти что до крови, а возбуждение не дает успокоиться ни на секунду; Тина берет руку Джамалы в свою, переплетает их пальцы, поддаваясь мимолетной слабости, но Джамала резко толкает Тину вперед, и Тина едва не вскрикивает от неожиданности, сталкиваясь с мягкой поверхностью кровати. Тина царапает Джамале спину, тяжело дышит и умоляюще стонет, шепча благие маты и категорически отрицая тот факт, что подруги так не делают.

—

Тина распахивает глаза от внезапной боли и не может пошевелиться, не поморщившись; тело тянет и ломит, и она на миг задается вопросом, не ходила ли вчера в спортзал, ведь ее мышцы растянуты хуже некуда, а внизу живота ноет и откликается тяжестью; Тина не удивляется, что просыпается в одиночестве, но ей определенно требуется некоторое время, чтобы прийти в себя. Из окна льются солнечные лучи, почему-то направляясь точно Тине в глаз, заставляя щуриться и зарываться под одеяло и простыни, но Тина понимает, что не может проваляться так вечно, особенно если хочет увидеться с Джамалой до приезда Бекира; Тина улыбается и наконец-то покидает свою обитель, попутно накидывая мягкий белый халат, принадлежащий Джамале, и выходит из комнаты, осторожно прикрывая за собой дверь. Она старается производить как можно меньше шума и не ошибается, ожидая найти Джамалу на кухне; Джамала стоит к ней спиной, но, кажется, Тина видит, что она возится с кофемашиной, да и аромат кофейных зерен буквально ощущается в любом уголке этого дома; Тина на миг застывает в проеме, но почти сразу же осторожно подходит к Джамале и обнимает ее сзади за талию, сомкнув руки чуть ниже ее груди.       — Без пижамы ты выглядишь лучше, — шепчет ей на ухо Тина, чувствуя, как вздрагивает Джамала, и носом зарывается ей в волосы.       — Тина, — на выдохе произносит Джамала, а Тина почти что смеется, ведь за прошедшую ночь действительно полюбила свое имя. — Ты.. Джамала не договаривает, потому что Тина цепляется зубами за кончик ее уха, получая неодобрительный смешок в ответ.       — Прекрати, — просит Джамала, разворачиваясь, и теперь Тина легко вдавливает ее в столешницу.       — Ты о чем? — самым невинным голосом спрашивает Тина, указательным пальцем проводя по подбородку Джамалы, но тут же становится серьезнее, встретившись с настойчивым взглядом. — Да. Ты права. — Тина кивает, делая шаг назад.       — Бекир скоро придет домой, я не хочу, чтобы...— начинает Джамала, но Тина прерывает ее:       — Чтобы он меня видел. Я поняла, — Тина сглатывает, невольно впиваясь ногтями в уже привычные шрамы-полумесяцы на внутренней стороне ладони. — Просто...что будет дальше? — Тина поджимает губы и избегает смотреть Джамале в глаза, но бессмысленная надежда все еще треплется где-то внутри.       — Я не знаю, — она видит, что Джамала честна, и от ее замешательства Тине совершенно не легче. — Мне нужно время.       — Окей, — в который раз соглашается Тина, только вот она не может уйти отсюда так банально и тошнотворно, будто ее и вовсе здесь не было. — Кхм, наверное, это не повлияет на твое решение, но...— Тина прикрывает веки и подается вперед, накрывая губы Джамалы своими, вкладывая в поцелуй всю боль и отчаяние, что рвут Тину изнутри, терзают и делают ее податливой, беспомощной; Джамала неподвижна, и Тина отстраняется, выдавливая из себя печальную полуулыбку. — Но я буду ждать. Тине физически сложно собраться и уйти, но желание сбежать и спрятаться куда сильнее; она покидает Джамалу с грустью и солоновато-приторными слезами на щеках, проклиная себя за то, что посмела потерять лучшего друга, поддержку и, возможно, любовь; Тина печально хмыкает, — с этого дня небо на ее ладонях сияет гораздо ярче. Для Тины время идет томительно медленно, и она пытается отыскать забвение в музыке, концертах и походах на разного рода мероприятия, но ей едва ли удается держать свои эмоции под контролем, натягивать фальшивые улыбки и смеяться неестественным смехом; каждую ночь она просыпается в холодном поту, потому что воспоминания преследуют ее, душат и въедаются в кожу, агонией блуждая по венам и артериям, делая будни Тины невыносимыми и нежеланными. У Тины в привычку вырабатывается заходить-выходить из мессенджера туда и обратно, пальцами стуча по дисплею смартфона; разочаровываться с каждым разом становится все противнее, а ожидание чего-то неопределенного сворачивается клубком у нее в животе, и Тина живет, как на иголках, вздрагивая от любой вибрации и звука.       Молчит.       Не хочет ее видеть. Тину практически ломает, ведь она совсем отвыкла быть без Джамалы, и ей чертовски не хватает их общения, разговоров и близости; Тине необходимо плакать и кричать, но она лишь кусает губы и оставляет на запястьях отметины от ногтей, не в состоянии противостоять порывам.       Перетерпи. Тина умоляет, просит и разбивается на стеклянные осколки прошлого, потому что помнит все до мелочей, до вздохов и прикосновений к позвоночнику; всего на какую-то ночь Тина была счастлива, а теперь она ненавидит и презирает свою слабость и наивность; на жалкую долю секунды, на зависшее в пространстве мгновение, но она искренне поверила, что все может измениться. Она не считает, сколько проходит времени, только теряется в одинаковых днях и событиях; у Тины сорок раз за сутки звонит телефон, но она экране так и не отображается нужное ей имя. Тина сидит у окна и греется о горячую чашку чая, стараясь собраться с мыслями и не думать о чем-то плохом, но воспоминания лезут ей в голову, выворачивают ее изнури, и Тине кажется, что вот-вот, и она скоро сойдет с ума, поедет крышей от чрезмерного самоуничтожения; Тина вздыхает, потому что она ничего не может с этим поделать. За стеклом пасмурно и хмуро, а стрелка на часах перемещается ближе к вечеру, и Тина чувствует странное облегчение; она пережила очередной бессмысленный день, и почему-то от подобного ей внезапно становится свободнее, и она даже ощущает прилив неожиданного вдохновения, что немного забавляет и расслабляет Тину, рождая в ней непривычное умиротворение. Возможно ли, что она все-таки достаточно сильна, чтобы справиться c такого рода тоской? Тина убирает чашку в раковину, переводит взгляд на часы и решает, что уже слишком поздно, чтобы даже заглядывать в холодильник; Тина направляется в комнату, но внезапный звонок в дверь прерывает ее планы. Тина вопросительно вскидывает брови, удивляясь, кого это черти принесли на ночь глядя. Опуская дверную ручку, Тина ожидает увидеть взволнованного Пашу или Осадчую со спонтанным сюрприз-автодрайвом, Потапа, который вдруг решил записать с ней дуэт, да даже лесного монстра, но никак не Джамалу и ее мягкую виноватую полуулыбку, из-за которой сердце Тины буквально уходит в пятки.       — Привет, — говорит Джамала, а Тина до сих пор не ориентируется в пространстве, вцепившись в дверную ручку со всей своей силой. — Я могу пройти? Тина кивает, пропуская Джамалу, но она все еще не способна что-либо сказать; она быстро закрывает дверь и поворачивается к Джамале лицом.       — Нам нужно поговорить, — произносит Джамала, и Тина слышит в ее интонации неприкрытое волнение.       — Стой, — Тина не уверена в том, что собирается сказать, но слова вылетают прежде, чем она успевает сообразить. — Я хочу, чтобы ты знала, что ты все еще моя лучшая подруга, и я...я не могу потерять тебя, Джа. — Тина смотрит на Джамалу умоляюще и не пытается спрятать боль в своем голосе. — Ты нужна мне.       — Боже мой, Тина, — выдыхает Джамала, а Тина еле сдерживает порыв обнять ее и никогда больше не отпустить; Тина отводит глаза в сторону, избегая взгляда Джамалы, и нервно кусает щеки с обратной стороны. — Если бы ты только знала, как я ненавижу то, что ты со мной делаешь. Крупная дрожь электричеством проходит сквозь тело Тины, а коленки подкашиваются, и Тина еле-еле держится на ногах, не веря в то, что Джамала может испытывать что-то к ней; Тина стоит неподвижно, а Джамала делает шаг ей навстречу, значительно сокращая расстояние между ними, и в этот момент Тина клянется, что вся жизнь пролетает перед ней со скоростью света, потому что она чувствует, как губы Джамалы накрывают ее собственные; Тина отвечает, отвечает яростно и вызывающе, как будто от этого зависит целый ее мир. Тина словно заново учится видеть, воспринимать и слышать, и все вокруг сияет иными красками, когда Джамала прижимает Тину к стене, касается ее талии и волос, пуская сотни и тысячи мурашек по коже; Тине не хватает воздуха, а сердце бешено бьется в груди, вихрем противоречивых эмоций накрывая Тину, заставляя ее реагировать на малейший контакт с Джамалой.       — Блять, я так сильно тебя... — едва различимо шепчет Тина Джамале в губы, но та вдруг отстраняется, словно вспомнив нечто чрезвычайно важное.       — Нет. Это неправильно, — говорит Джамала, отступая назад, а Тина буквально распадается на десятки маленьких и хрупких смертей.       — Почему? — сухо спрашивает она, уже практически не реагируя на происходящее. — Только потому, что я не мужчина?       — Господи, не будь дурой! — Джамала взрывается, а слезы медленно бегут по щекам Тины, но она упорно их игнорирует. — Я...я беременна, Тин. У нас с Бекиром будет ребенок. И теперь голос Джамалы тихий, но воспринимается Тиной как самый оглушительный удар; она закрывает лицо ладонью, сдерживая всхлип, но Джамала кидается к ней и порывисто обнимает, придерживая Тину, когда та съезжает вниз по стенке, подгоняя под себя ноги и пряча лицо в коленях. Какое-то время они проводят в таком положении, и Тине это почему-то напоминает один из тех дней их хорошей дружбы, когда они смотрели вместе фильмы, и от скуки Джамала засыпала у нее на плече; от приятных воспоминаний ее слегка отпускает, и Тина поднимает голову на Джамалу, произнося:       — Тебе не пришлось выбирать, ведь так? Выбор был сделан за тебя, — она улыбается грустно, но искренне. — Я счастлива, честно. Это ведь то, чего ты так долго хотела.       — Мне правда, правда жаль, — Джамала не оправдывается, но в ее тоне скользят нотки вины. — Я хотела, чтобы ты узнала одной из первых, ведь ты безумно мне дорога. — Джамала бережно убирает прядь волос Тине за ухо, а Тина смотрит в потолок, нервно закусывая нижнюю губу.       Безумно дорога.       Так просто.

И Тина верит.