Дневник Первого Сиквела: Великая битва

      Не удается вспомнить, кто я и где нахожусь. Память как будто затерялась там, где я был до этого момента. Мне было бы страшно, если бы я помнил, как это — испытывать страх. Но я буду оптимистом — ничего, еще успею вспомнить, время точно есть. Ну, по крайней мере никто меня не торопит. Наверное, потому что здесь я один одинешенек.       А вообще, где — здесь? Я осмотрелся, продолжая сидеть по-турецки на сырой земле. Ничего особенного, похоже на парк: деревья, дорожки, вымощенные серым камнем. И скамеечки есть. Только булыжников много на лужайках; не мешают разве?       Я поднял глаза. Небо хмурое, тучи клубятся над головой, словно дым в кальяне, быстро и завораживающе. Скоро будет дождь или даже гроза. Я люблю грозы? Что я вообще люблю? Заторможенно, но верно я вернулся к тому, с чего начал: кто я?       Я мужчина — уже есть чем гордиться. Хотя — на самом деле — разве это важно? У меня темные волосы, не длинные, но все же получилось дотянуть прядь с чуба до глаз, чтобы рассмотреть цвет. Пальцы почернели от земли. Вполне возможно, что и волосы тоже. Так может, я блондин? Было бы неплохо — всегда хотел быть блондином. Так, хорошо, что-то уже вспомнил. Верное направление, стоит двигаться дальше.       Осматривая руки, я заметил, что на костяшках содрана кожа. Крови нет, но голое мясо смущает. В неясном порыве я потер кулаки землей. Лучше или хуже не стало, зато теперь грязь прикрывает белую пленку мертвой кожицы, обрамляющую каждую рану.       Как-то слишком тихо. Вижу ворона, сидящего на голой ветке и беззвучно открывающего рот. Это он немой, или я ничего не слышу? Бывают ли вообще немые птицы? Задумавшись над этим, я сунул палец в ухо и нашел там землю. Вытряхнув ее из обоих ушей, я решился проверить рот. Нащупал ледяными пальцами губы — и был готов потерять сознание… Нитки — мне заштопали, как тряпичной кукле, рот! Какое варварство! И знать бы, за что.       Смирившись с тем, что ближайшее время ни с кем побеседовать не получится, я кое-как встал с земли, пропитанной водой. Дорогие ботинки, когда-то даже блестящие, медленно увязли в черной жиже. Надо быстрее выйти на дорожку и привести себя в порядок. Я ступил на серые плиты, первым делом поочередно снял ботинки и вытряс из них землю — ходить, знаете ли, неудобно.       Так, нужно найти кого-нибудь. Люди, где они могут быть? По всей видимости, в домах. Вон стоит один, деревянный, с высоким шпилем, высовывающимся из-за сухих и лысых деревьев. Туда я и решил держать путь. Путь долгий и трудный: первые шаги давались с большим трудом — надо было вспомнить, что такое «ходить»; когда же я выучился переставлять ноги ровно, то пошел бодрее, выкатив грудь вперед. Мне даже было немножечко жаль, что большие деревянные двери оказались передо мной так скоро. Подняв руку, я стукнул кулаком в дверь. На удар это похоже не было, скорее моя рука случайно упала на поверхность двери. Однако та открылась — была не заперта. Внутри, под высоким потолком — резные деревянные скамьи. В дальнем конце на помосте стоял огромный черный орган. Место за ним пустовало, и мне показалось, что это не к добру. Посыпая бревенчатый пол сырой землей, я двинулся вперед, шарахаясь мерцания света канделябров.       Позади скрипнули доски. Я потерял равновесие и растянулся на полу. Вовремя — голову с плеч чуть не снесла лопата. Я бы закричал, если бы мог набрать воздуха в грудь, но только сейчас осознал, что раз рот зашит, а в носу проклятая земля, то все это время я не дышал. Глазами навыкате я взирал на существо, выглядящее намного страшнее меня. Черные жирные волосы свисали до пят невысокой девушки, одетой в нечто, напоминающее похоронное платье. Из-за шторки волос проглядывали огромные испуганные глазищи.       Незнакомка подняла лопату для нового, на этот раз более точного удара.       Мне конец: сказать ничего не могу, двигаюсь медленно — увернуться не получится. Последняя надежда на то, что мои выставленные вперед руки наведут ее на мысль о слове «стоп».       Лопата двинулась на меня, и я зажмурился. Вспомнил кое-что немаловажное: я не хочу умирать! Но, кажется, я все еще в этом мире, время тянется, но ничего не происходит. Я рискнул и поднял веки. Лопата замерла в каких-то десяти сантиметрах от меня — девушка передумала раскраивать мне голову. Она пошатнулась и опустила руки, рассматривая меня.       — А ты красивый. — Она убрала с лица волосы, закинув их на затылок, и улыбнулась мне. — Очень красивый — для трупа.       Что она сказала?..       Девушка протянула мне руку.       — Вставай.       Я решил подчиниться человеку с лопатой, да и слово сказать в ответ не получилось бы.       — Я Марша. — Она потянулась ко мне и поправила воротник. — Какой на тебе изящный костюм — великолепный выбор для похорон. Кто выбирал его для тебя? Девушка или кто-то из родственников? — Показавшиеся мне раскаленными пальцы добрались до губ. — Ой, да у тебя рот зашит. Пойдем.       Взяв меня за руку, Марша повела меня направо, меж рядов скамеек. За деревянной балкой затаилась маленькая дверца, ведущая в ванную комнату. Усадив меня на опущенную крышку унитаза, Марша достала из ветхой тумбочки под раковиной ножницы и подступила с ними ко мне.       — Не двигайся только, а то я что-нибудь тебе не то отрежу.       Весомый повод сидеть смирно.       Ножницы вошли между губ и щелкнули, перерезая нити. Зашивающие меня люди явно не пожадничали: пришлось поработать ножницами усердно, чтобы потом, уже пинцетом, извлечь нитки из плоти.       — Готово. — Марша отложила инструменты на край пожелтевшей раковины. — Теперь можешь говорить? Попробуй.       Я открыл рот и зашевелил губами и языком. Звуки не удались. Я начал вдыхать воздух. Ох, легкие расправляются, как у новорожденного. Хрипы и скрипы сопровождали первые десять вдохов и выдохов, но как только я вспомнил, как правильно нужно дышать тихо, я извлек из горла первый звук — затянул долгое и крайне жалобное «а». Мое произношение больше походило на рык раненого осипшего медведя. Голос откалибровался, и я впервые услышал его в нормальном звучании. Ничего так: достаточно мелодичный; может, я музыкант? Мне почему-то видится, что я достаточно творческий человек. Опять же, было бы неплохо.       — Ну как? — заискивающе посмотрела мне в глаза Марша. — Скажи что-нибудь разумное.       — Спасибо, — выговорил я.       — Не за что! Встань-ка, хочу еще лучше тебя рассмотреть.       Прежде, чем я сам встал, Марша подняла меня на ноги, схватив за плечи пиджака.       — Какой же ты все-таки красивый, — опять завела она свою шарманку. — Для трупа — высший класс, никогда никого лучше даже в толпе живых людей не видела. Я в тебя влюбилась.       Такая прямолинейность сейчас была кстати.       — Почему ты называешь меня трупом?       — А кем же тебя еще называть, скажи-ка на милость? Ты весь в земле, бледный, у тебя не идет кровь из ран на губах, похоже, ты и боли не чувствуешь. Ты никто иной как мертвец.       Ответить на это мне было нечего. Гипотеза Марши и в моем сознании существовала с самого начала этого дня. Как я вообще его начал? Как я оказался на земле, в этом странном парке?.. Черт, ничего не помню.       — Зеркало есть?       Вместо ответа Марша толкнула меня к раковине, и над ней я увидел себя. Господь милосердный! Тихий ужас! Весь перемазанный в земле, волосы слиплись из-за грязи, под глазами залегли глубокие тени. Синюшные губы не сильно выделялись на фоне белоснежной, как бумага, кожи. И местами разодранный, тоже в земле, черный костюм в тонкую серую полоску… Граф Дракула собственной персоны. Хорошо хоть, что губы у меня теперь не сшиты, а то в обморок упал бы от своей неописуемой красоты.       — Я — труп, — медленно кивнул я.       — Ну, а я о чем тебе говорю! — Марша взяла меня под руку. — Но не нужно переживать, я во всем тебе помогу. К примеру, если тебе будет в ближайшее время нужна еда, то спокойно могу скормить тебе парочку своих недоброжелателей, как ты на это смотришь?       Я взглянул на нее как гуманист на варвара.       — Ну пойдем же! — Она снова куда-то меня потянула. — Скорее! Мне не терпится увидеть твою могилу!       Чего?!..       Но идти у Марши на поводу вошло уже в привычку. Она вытянула меня наружу, в то, что я когда-то считал парком. Лишь теперь я начал понимать, что «булыжники на лужайках» — могильные камни. На кладбище было тихо, хотя по факту здесь и находится огромное множество людей. Все уже встали и ушли? Нет, могилы нетронуты.       — Почему я могу ходить, дышать, говорить, а все остальные отсюда — нет?       — Ты особенный. — Марша потерлась щекой о мой рукав, моментально измазав ее землей.       — «Особенный» в каком смысле?       — Не знаю, мне только сказали, что ты особенный. Точнее, что кто-то здесь может оказаться таковым.       Я остановился. Что-то начинает проясняться.       — Кто сказал?       — Молодой человек. Такой высокий блондин, красивый-красивый. Живой, — пояснила она самое важное. — Он спросил, все время ли я здесь. Я ответила, что да. Тогда он и сказал, что в скором времени может случиться что-нибудь необычное, и чтобы я сразу же позвонила ему по номеру, который он дал.       — Кто он?       — Понятия не имею, я его впервые видела в тот раз, а больше он и не приходил.       — И как давно это было?       — Неделю назад.       Неделя. Семь дней. По-моему, я всегда считал это число особенным.       Мы пошли дальше и приблизились к куче земли, сидящим на которой я себя еще помню. Марша заглянула вниз, в могилу, повертела в своих ладонях мои кисти.       — Странно, — задумчиво произнесла она.       — О чем ты? — То, что странно для нее, должно быть совсем из ряда вон выходящей вещью.       — У тебя разбиты руки, как если бы ты пробил крышку гроба, но там, — она ткнула пальцем в могилу, — гроба нет, тебя похоронили прямо так. На кладбищах при официальных похоронах такое не допускается, так что ты, очевидно, перебежал кому-то очень серьезному дорогу. И похоронили тебя еще живым.       У меня закружилась голова, и я сел туда, где пришел в сознание. Заживо под землю? Еще и рот зашили. Не помню, что я и кому сделал, но смерть моя явно была чьим-то ярым желанием. Но что я мог сделать, чтобы заслужить такое?       — Смотри-ка, тут твоя фотография на могильном камне! Ты был еще красивее при жизни.       Я подошел к Марше и бросил взгляд на камень. Да, фото мое. Надо же, я когда-то умел улыбаться. Тут и имя мое значится, и дата рождения и смерти.       — Денис — какое замечательное имя. И фамилия ничего так… А возраст! Двадцать лет — самый лучший возраст для смерти!       Нет, все-таки надо отделаться от нее, а то все ее речи тут же вгоняют меня в жуткую депрессию.       Выходит, меня зовут Денис, и я умер в свои двадцать. Хорошо, что я узнаю постепенно, кто же я такой, но есть вещи, признаю, которые узнавать уже не хочется. Например, за что я оказался под землей.       — Что у тебя в кармане?       Марша залезла в правый карман моего пиджака, но я ее опередил и выхватил из уже сжимающихся пальцев какую-то жесткую бумагу. Снимок, помятый и грязный. Себя я узнал сразу: вот он, я, стою, улыбаюсь, как ни в чем не бывало — не знаю еще, куда попаду. Но на фото я не один. Рядом, ниже меня на голову, стоял еще один человек. Парень младше меня и не такой жизнерадостный — его выражение лица было очень похоже на то, что было у меня перед зеркалом. А ведь это какая-то вечеринка: торт с разноцветными свечами, воздушные шарики, несуразный колпак у меня на голове…       — Мне кажется, этот мальчик имеет прямое отношение к твоей смерти, — сказала Марша, заглядывая мне через плечо.       — Почему ты так думаешь?       — А сам посуди: праздник, веселье — день рождения, а он стоит рядом с именинником такой. Он знал, что с тобой что-то случится, зуб даю.       Верится. Другого объяснения просто нет. И меня начинает переполнять злость и обида. Тот, кто присутствует на фото с моего дня рождения — моего последнего дня рождения?.. — человек близкий мне, друг или родственник, что еще хуже. Меня предал тот, к кому я готов был повернуться спиной в самой скверной передряге, тот, кому я доверял. А теперь я хладный труп, восставший из могилы. Что за мир, в котором мы живем?..