Ахроматопсия

То, что ждало их троих после войны, можно было смело окрестить её продолжением. Откровенно говоря, Гермиона плохо помнила, когда последний раз вставала позже семи утра, завтракала (обедала или ужинала) не на бегу, не скрывала лицо под тёмными очками и волосами или свободно передвигалась по книжным магазинам. Смутно помнила, когда в последний раз могла спокойно прогуляться по Косой Аллее, не встретившись там с надоедливыми репортёрами или просто людьми, желающими лично посмотреть в глаза героине войны и спросить: «Это было сложно?» Гермионе всегда почему-то хотелось сказать: «Не сложнее, чем отвечать на все ваши вопросы». Война хоть и была для неё переломным этапом жизни, но всё равно осталась где-то позади, за спиной, в прошлом. Война в объективной действительности прошла — оставила на память шрамы, боль и невосполнимые потери, но — прошла. Война имела чётко очерченные начало и конец, своеобразную яркую точку в финале предложения, без права исправления той на запятую. То, что происходило сейчас, не имело под собой никакой структуры — люди хаотично врывались в жизнь Гермионы каждый день, заставляя ту снова и снова ощущать каждый ужас войны и отчётливо рисовать перед глазами картинки давно минувших дней. Люди не спрашивали, не предупреждали, не заботились о её физическом или моральном состоянии. Люди брали то, что хотели услышать, почувствовать, увидеть собственными глазами. Делали так, как желали и не могли сами, упивались чужими потерями, чужой болью, чужими страхами. Мисс Грейнджер, пожалуйста, улыбайтесь. Каждый день окружающие Гермиону люди превращали её личную жизнь в новую Гражданскую войну, в свежеиспечённый апокалипсис, в собственный персональный ад. Скатываясь куда-то глубоко вниз, загромождённая, измученная и как будто вовсе не существующая жизнь Гермионы Грейнджер медленно терпела тотальное бедствие, и ничто — абсолютно ничто — её при этом не спасало.

***

Стрелки часов медленно тянутся по кругу, заставляя если не злиться, то сильно нервничать — точно. В эти минуты Гермионе всегда кажется, будто у неё осталось совершенно немного, совсем чуть-чуть: секунд тридцать, может быть, немного больше. Тридцать секунд до взрыва, тридцать секунд до катастрофы, тридцать секунд до ударной волны. Тридцать секунд до абсолютного конца с красноречивой точкой без права исправления той на запятую. — Прости, нас незаконно задержали на работе, — кричит Рон из прихожей после того, как там отчётливо слышится щелчок аппарации. — Я сейчас пять минут, и мы можем постепенно выдвигаться, не забудь захватить это плюшевое чудовище, там будет Тэдди! Гермиона держит перед собой в руках зеркало и внимательно рассматривает неровный яркий макияж правого глаза. Она сидит на кухне — взгляд на часы — вот уже полчаса, пытаясь терпеливо дождаться Рона, чтобы выдвинуться в Нору на очередную годовщину свадьбы Билла и Флёр. Про Тэдди Гермиона, конечно же, прекрасно помнит не хуже Рона, поэтому «плюшевое чудовище», он же «какой классный, может купим для Тэдди», он же «ми-и-и-шка, медведь, давай назовём его Флитвиком», послушно сидит у Гермионы на коленях. — Я готов, — победно сообщает Рон, уверенно входя на кухню в свежей белой рубашке и целуя Гермиону в щёку. — Я рада, — выдавливает Гермиона нерадостным голосом. — Родная, прекрати дуться, ты же знаешь — работа. Мы всего-то на полчаса опоздали... — На сорок минут, Рон, — гнёт свою оборонительную линию Гермиона. — Если ты будешь дуть губы, то на все пятьдесят опоздаем. Пошли, — Рон берёт Гермиону за руку. Та крепко сдавливает его ладонь и плюшевого медведя, сильнее прижимается к мужскому плечу, впервые за день по-настоящему чувствуя себя дома, в тепле. Рон посильнее обхватывает её за талию и через несколько секунд телепортируется в свой бывший дом вместе с женой. После войны меняется весь Магический мир, меняются люди и их привычная жизнь, а Нора по-прежнему остаётся неизменной. Уже знакомая, уютная, истекающая семейным теплом, не упавшая духом и как будто кричащая: «Очнитесь вы все уже наконец-то, расслабьтесь, вытащите спицы из своих затёкших спин. Всё давно закончилось…» Гермиона покорно и жадно вдыхает терпкий воздух, наполненный запахом трав, полевых цветов и речной воды. Рядом отчётливо слышится вязкий вздох Рона, устало смотрящего себе под ноги. — Идём? — нерешительно спрашивает Гермиона, оставляя невесомый беглый поцелуй на щеке мужа. — Конечно. Рон крепче хватает свою жену под руку, и уже через несколько секунд открывает перед ней входные двери. Свет жёлто-красного помещения резко бьёт в глаза, заставляя слегка зажмуриться и тут же улыбнуться от осознания наипростейшего и только что проверенного факта: здесь ничего не изменилось. Абсолютно точно — ничего. — Милые, мы вас уже заждались, раздевайтесь скорее, — Молли Уизли, появившаяся слишком быстро и непонятно откуда порывисто обнимает сына, не забыв рукой потрепать того по голове, а затем и Гермиону. — Гарри с вами не пришёл? Джинни даже не дождалась его на Гриммо и аппарировала вместе с Тэдди сама. — Гарри задержится, — непреклонно сообщает Рон, входя в столовую и держа Гермиону под руку. — Джин, это был очень сложный рейд, кровь из носу нам надо выбить из них показания до пятницы. — Рональд, заткнись, — бурчит Джинни и обнимает брата в ответ, когда тот к ней тянется в приветственном жесте. — Я собственного мужа чаще вижу на страницах газет, чем дома, плевать я хотела на ваши показания и на вашу пятницу. Гермиона вымучено улыбается и встречается с понимающим взглядом Джинни: в последнее время из-за неестественных смертей в маггловской части Лондона они обе видят своих мужей только ночью, когда те, обессиленные, падают на кровать и тут же отключаются. — Ты ожидала чего-то другого, когда выходила замуж за Гарри Поттера? — насмешливо тянет Билл, сжимая в руках ладонь Флёр. — Я ожидала реже видеть ваши нахальные лица, — парирует Джинни под общий хохот и укоризненное выражение лица Молли. Со всех сторон слышатся возбуждённые голоса, радостное настроение буквально льётся по стенам Норы и, отскакивая, отлетает во всех присутствующих. Гермиона улыбается, переговаривается о чем-то с Флёр, возмущённо обсуждает с Джинни постоянное отсутствие дома собственного мужа, помогает Молли левитировать праздничный торт на стол и почти роняет его, когда в дом с громким дверным хлопком врывается Гарри, кидая собственную мантию прямо на пол. Когда все присутствующие оборачиваются, смех стихает моментально. — Гарри? Артур Уизли поднимается со стула и тяжело вздыхает. Гермиона обходит праздничный стол и в нерешительности останавливается, не улавливая абсолютно ничего из происходящего, а затем болезненно впивается длинными ногтями в собственную ладонь, когда отчётливо слышит тяжёлое и рваное дыхание. Вздохи Гарри больше похожи на болезненные стоны, издаваемые покойником при смерти. Он рвано выпускает воздух из лёгких и с плескающимся в глазах безумием смотрит на всех присутствующих. Поттер подрагивает всем телом, с каким-то остервенением пытается оттянуть галстук как можно дальше от шеи, чтобы избавиться от удушья, статическим зарядом разлетающимся под кожей, и ещё больше нервничает, когда это не помогает. Когда — уже — ничего не помогает. — Там... там... — Гарри проглатывает половину слов и даже не пытается как-либо исправить ситуацию. — Там Сириус... слышите... Сириус... он там... а я... я... меня вытащили оттуда, я даже не успел... Джин, я не успел... Гермиона, что я... Рон... помогите! Гарри растерянно и с каким-то упрёком смотрит на всех людей, собравшихся на довольно тесной кухне в Норе. Где-то в углу слышится растерянный возглас Артура Уизли «Мерлин!» и порывистый вздох Молли. Скрипучие звуки отодвигающихся из-за стола стульев отражаются мурашками вдоль позвоночника. Повисшая тишина и всеобщая растерянность собачьими когтями буквально выскрёбывают остатки терпения. Первой не выдерживает Гермиона. Направляя палочку на Гарри, она жёстко произносит: «Силенцио», после чего в комнате воцаряется удушливое молчание вперемешку с отчаянием, плещущимся в глазах Мальчика-который-готов-взорваться-прямо-сейчас. — Прости, Гарри, — виновато тянет Грейнджер под одобрительный кивок со стороны Била Уизли. — Я сниму на счёт три, а ты пока успокоишься. — Мы все долж’ны утихомир'иться, сейчас же! — почти вскрикивает Флёр, цепляясь за локоть своего мужа. Один. Два. Три. — Сириус жив! Установившаяся секундная тишина резко взрывается десятком возгласов, вздохов, немых вопросов и чёрт знает чем ещё. Джинни, быстрее Молнии, подлетает к собственному мужу и порывисто притягивает его к себе — Гарри послушно хватает её за талию и утыкается носом в плечо. Через мгновение Джинни, чувствуя влагу в районе ключицы через шифоновую блузку, уже с точностью может сказать: из глаз Гарри Поттера сейчас катятся слёзы. — Гарри, что произошло? — Молли Уизли поджимает трясущиеся губы и сдавливает в руке непонятно зачем появившуюся волшебную палочку. Охрипший голос Поттера острым лезвием ножа режет всеобщее безумие и страх, затаившийся в глазах: — Арка, — отрываясь от плеча Джинни. — Она просто выплюнула его тридцать минут назад. Невыразимцы тут же понеслись ко мне в кабинет, даже забыв о существовании Патронуса, — усмехается Поттер и кулаком вытирает слёзы с глаз. — Что потом, Гарри? — упавшим голосом еле выговаривает Рон. — Я выкинул Вэстерна и его прихлебателей в камеру временного содержания, — на этих словах Рон отрицательно качает головой: знает, что им обоим явно не выпишут Орден Мерлина за прерванный допрос на сыворотке Правды. — Мы вместе с Аддерли поднялись в Отдел Тайн, а там... В кухне раздаётся шумный вздох. Гарри наконец-то решает сознательно посмотреть в глаза Гермионе, которая даже не пытается скрыть ужас, сменяющийся надеждой в собственных глазах. — Там Сириус. Живой.

***

Спросите Гермиону Грейнджер, помнит ли она о том, как они все добрались до Министерства Магии, она абсолютно точно и уверенно ответит, что нет. Она совершенно и вообще не помнит, что было в тот день до того, как перед глазами мелькнули черно-белые стены Министерства и зеленые многочисленные огни в каминах. — Мне кажется, это не лучшая идея — идти туда всем вместе, — в тысячный раз повторяет Молли одно и то же, опять понимая, что ее здесь никто не слышит и даже не слушает. В глазах у всех читается страх, надежда и облегчение. После тысячи безвозвратно потерянных жизней на войне, новообретенный второй шанс становится по-настоящему чем-то волшебным и недосягаемым. Огромной толпой они все вместе движутся по Министерству, сопровождаемые сотнями любопытных и заинтересованных взглядов. Гарри идет впереди всех и быстрее всех, попутно забывая даже о собственной жене и друзьях. Рядом, изредка срываясь на бег, идёт Гермиона, отгоняя рой назойливых мыслей из головы и бархатный шёпот Сириуса Блэка, состоящий лишь из одного слова: Детка… Гарри Поттер толкает дубовую дверь и влетает в кабинет Министра Магии, тут же затормозив у порога. Гермиона заходит следом вместе с Джинни и Роном и морально — умирает почти сразу же. Сириус Блэк стоит, облокотившись на стенку и скрестив руки на груди. Его глаза закрыты, грудь размеренно вздымается, плечи оказываются гордо расправлены. Он, однозначно, слышит, как раскрывается дверь, слышит, как кто-то ещё, помимо находящегося уже здесь Министра, входит в комнату. Слышит, как раздаётся несколько судорожных всхлипов, и при этом — даже не дергается. Сириус лишь через несколько секунд медленно открывает глаза и улыбается — так широко, как только может. — Скучали по мне? Его голос, кажется, становится ещё грубее и мужественнее, а интонация из «просто нахальной» легко превращается в напрочь невыносимую. Вокруг всё будто замирает, и никто не решается пошевелиться. Все кругом думают, что Сириус Блэк — оптическая иллюзия, чья-то безумная фантазия, несбыточная мечта или фантом, который вот-вот собирается раствориться, бесследно исчезнув. И только Гермиона Грейнджер отчётливо понимает, что всё происходящее — не выдумка. Реальность. Реальность, Грейнджер. Реальность, детка… Гермиона попросту плюёт на то, что в этой комнате находится как минимум дюжина человек, среди которых её собственный муж и его родители. Среди всех этих людей Гарри, до неузнаваемости изменившийся Гарри, Джинни, её лучшая подруга Джинни, маленький Тэдди на руках у Артура Уизли и ещё... Наплевать. Гермиона попросту делает шаг навстречу и в обычном, таком родном и заурядном жесте, притягивает к себе Сириуса. Гермиона обнимает его изо всех сил — с болью по всему телу, с ногтями, которые скребутся где-то внутри, в горле, со слезами на глазах, со спутанными волосами и мокрыми ладонями. Гермиона Грейнджер прижимает к себе Сириуса Блэка и чувствует, наконец-то чувствует, среди всего этого хаоса, среди надвигающегося апокалипсиса, среди собственной Гражданской войны, Гермиона чувствует тёплый и родной отголосок из собственного прошлого — осколок собственной надежды, который врезается куда-то под рёбра и тут же пытается заполнить все раны до единой. «А он? Он как всегда усмехается». — Привет, детка, — хрипит Сириус ей в ухо и обнимает Гермиону в ответ. — Я тоже скучал... Среди воплей и визгов, среди сотен ненужных людей и осточертевших серых будничных дней, среди неутихающей суеты и лицемерия, это его «детка» приятной болью отдаётся где-то под лопатками. Гермиона чётко понимает: она скучала. Она действительно очень скучала.