Ахроматопсия

Тягучее чувство ненависти самой к себе широкой волной разливается где-то внутри, закручивается воронкой и не даёт спокойно вздохнуть, сковывая колючей обидой горло. Гермиона старательно пытается отогнать это куда подальше и уже наконец-то отдышаться, но — не выходит. Каждый вдох похож на ядовитый впрыск, заставляющий цепенеть с каждой минутой всё больше и всё сильнее. Перед глазами плывёт — Гермиона с силой пытается их протереть, чтобы избавиться от наваждения, но снова — не выходит. И кажется, что уже и не выйдет. Гермиона садится на подлокотник кресла в собственной гостиной и устало закрывает глаза. В голове крутятся тысячи мыслей, каждая из которых тугоплавким и мерзким голосом что-то шепчет — и Гермиона никак не может понять, что именно. Грейнджер зажмуривается, стискивает собственные пальцы в кулаки и думает о том, что за все эти годы она многому научилась: доверять правильным людям, вовремя приходить на помощь, здраво оценивать любую ситуацию и — умело врать. Ложь наполняет жизнь Гермионы Грейнджер до краёв, вытесняя оттуда абсолютно всё. Врать о собственных предпочтениях, врать о лезущих в голову мыслях, врать о чувствах, которых нет. Врать собственным пациентам, пророча им скорое выздоровление, врать близким друзьям о физическом и моральном состоянии, врать своему мужу о любви, врать самой себе о том, что оставила прошлое — в прошлом. Врать, Грейнджер, врать… Гермиона пальцами вытирает осыпавшуюся под глазами тушь и иронично улыбается, слыша голос Рона из прихожей: — Я дома! Гермиона сглатывает и ловит себя на мысли, что хочет сбежать. — Ты рано, — кричит в ответ и поднимается с подлокотника, собираясь поприветствовать собственного мужа. Рон заходит в гостиную с глупой улыбкой на лице. Он делает два шага навстречу и затягивает Гермиону в крепкое кольцо собственных рук. Порывисто, чётко, резко, с надрывом — Гермиона посильнее прижимается к мужу и однозначно чувствует, что дома — в месте, где всё идёт по давно накатанному пути. В месте, где привычка преобладает над чувствами и где не делают больно. В месте, где любят тебя, а не ты. — Как день? — тихий шёпот Рона заставляет Гермиону покрыться мурашками, вздрогнуть и кисло улыбнуться. — Мне хочется утопиться в ванной. — Забудь, не в мою смену, — отшучивается Рон и ухмыляется. Он подхватывает Гермиону на руки, и она ни на секунду не оказывает сопротивления. Повисая на муже подобно голубому платью — на вешалке, Гермиона ярким мазком проводит губами по щеке Рона в знак благодарности и грустно улыбается каким-то своим мыслям. Она даже не замечает, как они оказываются в ванной или как Рон стягивает с неё одежду — зато отчётливо чувствует каждый невесомый поцелуй, оставляемый на её теле. Они все распаляюще горят на ней ярким пламенем — Гермиона готова сравнить это с голубым небом, на котором каждый вечер разливается грязно-красный закат. Через несколько секунд она чувствует, как по телу начинают стекать струи тёплой воды, умывая, стряхивая, унося за собой липкие алые следы. Гермиона буквально слышит, как горит собственная кожа, едко щиплет и будто норовит слезть — избавиться от собственных пылающих ощущений. Гермиона зажмуривается и хочет подставить лицо под льющуюся воду, но Рон притягивает её к себе за талию и одноразово проходится губами по щеке, помечая и заново присваивая. — Ужасный день, — шепчет он и теснее прижимается. — Я бы давно загнулся, если бы не ты. Гермиона отводит руки назад и ещё сильнее притягивает мужа, как будто пытается что-то себе гарантировать. — Знаю, Рон, я знаю, — хрипло отвечает Гермиона и отдаётся. Отдаётся рвано, без остатка, без шанса на отступление, без хрипящих ноток страха в голосе и голове, без крикливых нотаций самой себе и без сожаления. Гермиона выгибается, стонет, прижимается ближе, двигается навстречу быстрее, хочет дальше, глубже, увереннее. Удушливая волна пронизывает позвоночник, горло пересыхает, пальцы трусливо дрожат, а волосы при каждом толчке залезают в рот. — Ты такая красивая сейчас, — еле выговаривает Рон и уверенно двигается вперёд, выбивая все мысли из головы одним ударом. Гермиона хочет ещё. — Рон, пожалуйста, — жалобно шепчет Грейнджер и пытается переместить руку, чтобы прикоснуться к себе. Рон перехватывает её за запястья, отводит их наверх, прижимая к кафельной плитке, и усмехается Гермионе в шею. Она содрогается всем телом от жаркой цепочки появившихся на коже мурашек и громко стонет — нервно, удушающе, будто замаливая все свои грехи и тут же, заново, обретая новые. Гермиона веско двигается Рону навстречу и хочет забыть обо всём на свете. Она хочет падать снова и снова — до хриплых криков, до собственной точки плавления и до удушающих чувств, которых нет и уже — не будет. — Скажи, чего ты хочешь? — выстанывает Рон, ругаясь сквозь зубы. Утонуть. — Рон, пожалуйста! — Скажи это. Утонуть. — При...коснись ко мне, — срываясь на крик, умоляет Гермиона и уже ни о чём не думает. Рон победно улыбается и нежно, щемяще прижимается губами к щеке Гермионы, оставляя на ней мокрый след. Он даже не думает выполнять её просьбу, упиваясь стонами, криками и мольбой собственной жены, которая сейчас отдаётся ему без остатка и без сожаления — будто в последний раз. — Я люблю тебя, — сквозь зубы рычит Рон, когда кончает, тут же подхватывая обессиленную Гермиону под локти и спасая ту от падения. Гермиона крепко прижимается к Рону, закрывает глаза и старается делать что угодно — лишь бы не смотреть на мужа. Ей хочется бежать, спотыкаться, падать, раздирать коленки в кровь и плакать — долго плакать, чтобы вся боль мокрой пылью вышла наружу и осела на пол, прекратив терзать её изнутри. Гермиона наступает себе на горло и обвивает Рона руками, захватывая того в тугое кольцо, и молча просит лишь об одном: О прощении. * * * Собственное утро и дорогу до Святого Мунго Гермиона Грейнджер помнит плохо. Как обычно аппарируя за пару кварталов от больницы, она идёт на работу пешком — погружается в собственные мысли, думает, старается не задохнуться свежим воздухом и снова думает. В душе поселяется отчётливое и удушливое чувство вины, запутывающееся шерстяным клубком с каждым днём всё дальше и всё сильнее. Гермиона замечает, что ноги буквально отказываются идти. Она запинается, нарочно сворачивает не туда, увеличивая себе путь, периодически останавливается, цепляясь за что-то взглядом, и с сожалением вздыхает, когда всё-таки толкает привычную входную дверь. — Опаздываете, миссис Грейнджер, — Кейтлин лукаво улыбается и протягивает Гермионе журнал отчётности. — Проспала, — врёт Гермиона и выдавливает из себя виноватую — дежурную — улыбку. Кейтлин грустно вздыхает и мечтательно смотрит куда-то вдаль: — Грех не проспать с таким мужем… Действительно, Грейнджер. Гермиона пропускает слова Кейтлин мимо ушей и думает лишь о том, что ждёт её сегодня: Сириус Блэк на завтрак, Сириус Блэк на обед, Сириус Блэк на ужин, Сириус Блэк — как гарантия головной боли круглые сутки. Гермиона перебирает в голове все известные непростительные, думает, что ей надоело, и уже точно знает, что будет делать дальше. Ты справишься, Грейнджер. — Я опоздала, прости, — выпаливает Грейнджер, когда пулей влетает в лабораторию, где её уже ожидает Сириус. — На сегодня у нас с тобой много работы, изначально мне нужно будет ввести тебя в курс дела, потом ты ответишь на пару моих вопросов, потом надо будет спуститься на первый этаж, потому что… — И тебе привет, детка, — ухмыляется Сириус, вальяжно развалившись на стуле. — Так много нужно сделать, хоть за голову хватайся. Отдышаться, кстати, не хочешь, чтобы не казаться такой злой? Или не справишься… Гермиона Грейнджер оторопело замирает и удивлённо приоткрывает рот, не находясь что ответить. На секунду Гермионе кажется, что ей снова пятнадцать, а Сириус Блэк снова пытается сделать из неё идиотку. Глупая, влюблённая по уши, теряющая дар речи, вечно говорящая не то, постоянно ведущая себя, как дура, — Гермиона как будто откатывается на большое количество лет назад и снова растекается, разваливается, расходится по швам перед заволакивающим взглядом Сириуса Блэка. — Сириус… — голос опять предательски хрипит. — Я пошутил, детка, расслабься. Что там у нас по планам? Гермиона отворачивается от Сириуса к рабочему столу и незаметно сжимает кулаки от собственной беспомощности. Гермионе нестерпимо кажется, что сейчас она похожа на закипающий чайник, который скрипуче свистит, норовит сбросить крышку и не двигается с места — ждёт, пока придёт хоть кто-нибудь и прекратит это. Но никто не приходит. — Давай я введу тебя в курс дела, — несмело начинает Гермиона и всё время поправляет лезущие во все стороны волосы. — Я псих, ты будешь меня лечить и безуспешно пытаться вытащить, всё ясно и так, — раздражённо выговаривает Сириус, поднимаясь со стула. «Безуспешно...» Гермиона сглатывает и борется с нарастающим внутренним желанием подойти ближе, чтобы быть в состоянии прикоснуться и успокоить, сказать, что у неё — у них — получится вылезти и всё изменить… Гермиона борется — и побеждает в борьбе. — Тебе что, пятнадцать? — резко вскидывается Грейнджер и раздражённо откидывает от себя рабочий блокнот. — Все бегают вокруг тебя, пытаются сделать как лучше, пытаются сделать всё для того, чтобы ты был счастлив и здоров, а ты стоишь здесь и как подросток упираешься, что у тебя, несчастного, всё плохо! Ты здесь, ты с нами и ты жив! Гермиона старается не смотреть ему в глаза, опускается на стул и устало закрывает лицо ладонями, будто прячась, закрываясь и не желая больше разговаривать. Тугоплавкая волна обиды закрадывается под воротник, проникает под кожу и раздражает каждый участок тела — зудит, царапает и болит. Гермиона чувствует, как по щекам начинают скатываться слёзы, терпкой солью разъедающие кожу. Ей нестерпимо сильно хочется ударить Сириуса Блэка и наконец-то в действительности показать, кому из них двоих здесь по-настоящему больно: кто здесь два года плакал в подушку и не спал сутками, кто здесь цеплялся за любой призрачный шанс и проходящую мимо надежду, кто здесь шёл на войну, чтобы умереть, и кто здесь собственноручно превратил собственную жизнь в Апокалипсис, когда в отчаянии вышел замуж за нелюбимого человека. Гермиона прижимает ладони сильнее к лицу и пытается унять клокочущий зуд внутри, мешающий здраво мыслить и рассуждать. Она чувствует, как рядом Сириус опускается на колени, чувствует, как он силком перехватывает её за запястья и видит, как смотрит на неё с плескающейся в глазах стыдливостью. Сириус шумно вдыхает воздух и на выдохе шепчет: — Прости меня… …за то, что умер. — Я идиот и я не должен был так поступать с тобой, прости… Сириус с силой сжимает пальцы Гермионы в руках и прикасается к ним губами, будто пытаясь вымолить прощение, стереть все плохие воспоминания, не дающие спокойно спать, подарить маленькую долю искреннего тепла, которого так не хватает, и сказать, что всё уже позади. Что можно больше не плакать, не притворяться и не ждать его вечерами у камина на Гриммо, забывая обо всём на свете. — Ты жив, — шепчет Гермиона, глотая слёзы и рассыпаясь на мелкие осколки. — И ты рядом… — Я рядом, детка, рядом. Пусть всё идёт к черту. Гермиона резко притягивает к себе Сириуса и утыкается носом ему в шею, жадно дыша и не желая ни с кем делиться. Она сильнее обхватывает его руками, обвивает ногами и будто пытается прирасти, слиться, чтобы больше не отпускать и не бежать от него сломя голову. Чтобы больше не видеть во снах летящий зелёный луч, не думать о нестерпимом желании утопиться, не просыпаться от собственных умоляющих криков… И чтобы продолжать вдыхать запах свеженапечатанных книг. Запах, которым пахнет только Сириус Блэк.