Ахроматопсия

Спросите у Гермионы Грейнджер, кто из них двоих тогда первым сказал эти важные и необходимые на тот момент слова, и она абсолютно точно не сможет ответить — может, это в витиеватом порыве произнёс Сириус, а может опрометчиво и не задумываясь о последствиях выпалила она сама. Где-то за окнами завывает летний, прохладный ветер, приносящий с собой спокойствие и отрешённость. Они стоят, обнявшись, посреди самой проходимой лаборатории больницы Святого Мунго и хотят послать весь оставшийся за дверями мир к чёрту. Им хочется — так сильно хочется — раствориться, прилипнуть друг к другу кожей и всем, чем только можно, отдаться и забрать остатки самообладания в осыпающуюся бездну. Им хочется стереть опрометчивое прошлое и написать новое будущее — такое, какое будет понятно только им двоим. Без оглядки на общественное мнение, без роптаний и зудящих в горле принципов, без щелчков фотокамер… без слов. Патронус Гарри возникает перед ними неожиданно и резко, заставляя стыдливо отстраниться и прикусить губу до свербящей боли под лопатками. Разрушая тишину, серебристо-голубой олень морской дымкой растекается в воздухе — Гермионе тут же хочется застонать, заплакать или громко выкрикнуть сотню непростительных в его сторону. Лучше — всё сразу. — Я ещё вчера закрыл камин для всех, кроме Гарри и… тебя, — громко шепчет Сириус и отходит в сторону, будто боится сорваться с поводка и сделать что-то ещё более глупое. Лишённая согревающих и родных объятий, Гермиона оказывается будто выкинутой на берег — она пытается отдышаться, проглотить удивление и вымолвить хоть что-нибудь. Пытается понять, что уже не тонет. — Думаю, что они с Джинни уже на Гриммо, ждут нас хоть с какими-нибудь результатами, — растерянно произносит Гермиона и поджимает губы, стыдливо делая несколько шагов назад к собственному рабочему столу. Гермиона отмечает про себя, что в комнате оказывается нестерпимо жарко — давящий воздух бархатной плёнкой окутывает каждый сантиметр тела, заставляя её покраснеть и покрыться испариной. Гермионе хочется бежать отсюда — не оглядываясь, не думая и, главное, не чувствуя. Ей хочется смыть с себя этот день, этого Сириуса Блэка и, главное, саму себя — собственные ощущения, жгущие и выжигающие желания, мысли, ползущие красными строчками перед глазами, и взгляд Сириуса — присваивающий, кричащий о собственном превосходстве, до мурашек покалывающий, не дающий шанса на отступление. — А уже есть какие-то результаты? — Сириус усмехается и нетерпеливо сглатывает, запрокидывая голову наверх как будто в немой мольбе. Гермиона улыбается, потому что знает — помнит — этот жест, и громко выговаривает: — Можешь спуститься на улицу, если хочешь курить, я подожду. — Заставлять даму ждать — невежливо. Надеюсь, что с собственным мужем ты об этом не забыла, так что это я здесь подожду, — Сириус нервно стряхивает с плеч несуществующую пыль. — Так что там со мной, вы там случайно не пришли к выводу, что я псих? Гермиона нервно сглатывает, сжимая в руках рабочий блокнот, и думает о том, что все приятные разговоры на сегодня закончились только что — после единственной сказанной вслух фразы Сириуса Блэка. Как будто остервенело мечась в замкнутой клетке, Гермиона спешно перебирает в своей голове все возможные варианты того, как можно мягко преподнести информацию подобного содержания, и не находит на пути ни одной существующей зацепки. — Сириус, послушай меня сейчас очень внимательно и не распаляйся зазря, пока я не закончу, ладно? — Гермиона смотрит на него с горящей мольбой в глазах и понятия не имеет, что делать дальше. — Нет проблем, детка. Проблемы есть. — Я знаю и прекрасно понимаю, что пережить всё то, что ты увидел в Арке Смерти, было непросто, — слова по единичной тягучей капле вытекают из Гермионы, заставляя каждый раз прочищать горло. — Я знаю, что это было для тебя тяжело — оставить Гарри, оставить Орден, оставить эту войну в принципе без своей помощи… — Оставить тебя, ага, — перебивает её Сириус, зло сверкая глазами. — Я же просила… — устало просит Гермиона, пытаясь скрыть грустную улыбку. — Молчу. Сириус поднимает обе руки в знак собственной капитуляции — Гермиона тщетно пытается собрать свой разваливающийся поток мыслей во что-то цельное и имеющее потребный вид. Как будто идя по кругу и не имея возможности найти выход, постоянно приходя обратно к точке невозврата, Гермиона покрывается паутиной собственной потерянности и беспомощности. Изредка хватая ртом воздух, она пытается не кричать и даже не думать — лишь рационально мыслить. Рационально, рационально, рационально… «— Детка…» — Нам с тобой предстоит проделать большой фронт работ и много до чего докопаться, вспомнить то, о чём ты хочешь забыть, переворошить всё твоё прошлое и попытаться… отпустить. Борясь с удушливыми хрипами, Гермиона старается не смотреть в сторону Сириуса. Бегая взглядом по углам комнаты, она всячески обходит стороной только его — лишь бы не наколоться, лишь бы не встретиться, лишь бы твёрдо остаться стоять на ногах. Лишь бы не утонуть. — Ты ведь понимаешь, о чём я, — несмело начинает Гермиона, тут же усмехаясь своим собственным словам. — Конечно, понимаешь, о чём я вообще говорю, ты ведь не идиот. Гермиона наконец-то переводит взгляд на Сириуса, тут же чувствуя, как сердце сначала медленно скатывается куда-то вниз, а потом падает с высоты Астрономической башни. Он молча слушает её и даже не пытается больше перебивать — лишь слушает, слышит и становится похожим на загнанную в угол собаку, которой загородили дальнейший путь. Гермионе кажется, что он даже не дышит — просто с силой выталкивает из себя обжигающий воздух и боится. Эта мысль врезается в сознание осколком стекла, разрывая, подавляя, заставляя подчиниться и моментально осознать: Сириус Блэк боится. Он заглушает дрожь в собственном теле, накидывая на себя маску безразличия и полного контроля, а на деле лишь — до чёртиков опасается, что не сможет. Не сможет вылезти из Арки Смерти, которая снится ему в кошмарах, не сможет принять тот факт, что всё вокруг кардинально изменилось, не сможет осознать, что, как и зачем здесь произошло. Не сможет простить. И Гермиона ласково и надрывно шепчет, как будто боясь обидеть или спугнуть: — Отпусти всё это, Сириус, отпусти… Ты с нами, ты выжил, мы все выжили… Ты дома… Хочется. Гермионе Грейнджер так сильно хочется, чтобы Сириус поверил в её лживые слова о гарантии светлого будущего, об удачных попытках всё исправить и переписать, начать с чистого белоснежного листа, что она даже не замечает очевидных вещей — Сириус смотрит на неё и изначально не верит ни единому слову. Не верит и — не прощает. — Я не дома, Гермиона. Где дом, там в шесть утра пахнет свежезаваренным тобою кофе. Сириус уходит уверенно, с драматизмом и надрывом, оставляя после себя лишь эхо удаляющихся шагов и шарканье с треском закрывающейся двери. Он не смотрит на неё напоследок и больше ничего не говорит — лишь уходит, вешая сотни вопросов и рвущихся наружу возгласов прямо посреди лаборатории. Гермиона оседает на стул и рвано проводит руками по собственному лицу — пытается успокоиться, остыть и подумать о чём-то (ком-то) другом, кроме Сириуса. Гермиона пытается не допускать в свою голову ни единой мысли о Сириусе Блэке и с треском проваливается, когда вспоминает каждую мельчайшую деталь. Смятые, испачканные простыни, зуд в отказывающихся стоять ногах, собственная счастливая улыбка, заполняющая теплом, крепкие руки, отбирающие лишний воздух и прижимающие к себе, бессонные летние ночи, высасывающие душу и сознание, счастливый смех и глаза — до звёзд горящие и благодарные глаза Сириуса Блэка, которые сейчас сменяются на почерневшие от боли и будто шепчущие: Я тебя не прощаю. Не прощаю…

* * *

Гермиона старательно отряхивается от пепла, выходя из камина на Гриммо через три часа после прихода Сириуса. Измученная, заплаканная и скрывающая всё это под косметическими чарами, она уверенной походкой следует в столовую — как будто изначально знает, где её ждут. Открывая дверь, Гермиона удовлетворенно кивает, когда видит Сириуса, Джинни и Гарри вместе сидящих за столом и о чём-то увлечённо разговаривающих. — Мы тебя заждались, — резко выпаливает Гарри и порывисто стискивает Гермиону в объятиях. Без приветствий и церемоний, он тут же спрашивает: — Мы ничего не добились от Сириуса, поэтому рассказывай ты. Гермиона оцепенело замирает, пытается перевести дух и не пытается — сформулировать свои мысли. — Болван, — шипит Джинни и одёргивает Гарри за рукав. — Может, дашь Гермионе хотя бы сесть? — Или дашь мне шанс предложить Гермионе присоединиться к нам поужинать, — тянет Сириус, откашливаясь. — Где твои манеры? Гарри что-то нечленораздельно произносит и наконец-то отлипает, давая Гермионе шанс выдохнуть. Он виновато улыбается, на что Гермиона лишь снисходительно качает головой и поправляет собственные волосы. — Я идиот, Гермиона, извини, — Гарри возвращается на своё место, предварительно подвинув к Гермионе стул. — Брось, — отмахивается Грейнджер, садясь за стол. — Идиотов и так вокруг полно, не приписывай себя к их числу, — Гермиона замечает, как на этих словах губы Сириуса дрогают, пытаясь растянуться в бархатной усмешке. — Ужин? — лаконично спрашивает он, слегка вскидывая брови, — Гермиона отрицательно качает головой на предложение и виновато улыбается. — Тогда к делу? — Гарри вжимает голову в плечи и старается не смотреть на задохнувшуюся от возмущения Джинни. Гермиона устало проводит руками по лицу, как будто пытаясь очиститься от сегодняшнего дня. В голову лезут ненужные никому мысли, врезаясь на пути в бетонные стенки отчаяния. Гермиона винит себя в том, что абсолютно не желает отвечать ни на какие вопросы — ей до безумия сильно хочется помочь Сириусу самостоятельно, сохранить этот секрет в тайне ото всех, как следует во всём разобраться и лишь потом, достигнув нужного результата, начать говорить об этом. Гермиона Грейнджер смотрит на Сириуса и замечает в его глазах неутолимую грусть, плескающуюся в осознании того, что она сейчас всё расскажет — выложит, как на духу, выбьет почву из-под ног и будто во всеуслышание признает: Сириус Блэк болен и повёрнут на всю голову. Что она сейчас предаст его ещё раз. — Мы с миссис Вайрти подготовили план работы, — несмело начинает Грейнджер, стараясь особо не смотреть никому в глаза. — Нужно ещё во многом разобраться, и мы даже не знаем, к кому идти за помощью и советом, но уже однозначно можно сказать, что это какое-то… последствие, наложенное Аркой Смерти. — Проклятье? — вскидывается Гарри. Гермиона по-прежнему старается не смотреть никому в глаза. — Возможно, — уклончиво отвечает Грейнджер и закрывает глаза, чтобы не упасть. — Будем много работать, и тогда всё станет уже понятно. Гермиона точно знает, что смотреть сейчас на кого-либо из присутствующих ей не хочется. Лживые слова вытекают из неё лёгким потом, не оставляя за собой абсолютно никакого чувства вины, пачкая стенки горла лишь липнущим осознанием: она будет готова соврать как угодно, когда угодно и кому угодно, лишь бы только не видеть этого чёртового взгляда Сириуса Блэка, в котором можно прочитать лишь одно — разочарование. — Гарри, я же говорил тебе: не так сразу, — кидая Гермионе спасательный круг, откашливается Сириус. — Ты будешь первым, кто узнает о каких-либо сдвигах в этом деле. Обещаю. Гермиона наконец-то выдыхает. Когда Гарри ещё несколько минут о чём-то спрашивает, она отвечает механически и поверхностно, стараясь увести диалог как можно дальше от собственной неумелой лжи. В этот самый момент Гермионе кажется, что её жизнь снова рушится, унося за собой прописанную стабильность, известные привычки и знакомые, уже накатанные дороги — её жизнь терпит тотальное бедствие, а спасаться при этом — не хочется. Гермиона смутно помнит, как прощается с Джинни и говорит что-то напоследок Гарри, как сверлит взглядом их обоих, поочерёдно исчезающих в огне, — зато хорошо помнит, как Сириус Блэк смотрит на неё, когда эта лживая паутина отходит на второй план после их ухода. С присущим только ему надрывом, обожанием, разливающейся по телу благодарностью, с трясущимися руками и с комом в горле, который не получается ни сглотнуть, ни задвинуть куда-то подальше. — Спасибо, — тихо шепчет Сириус и несмело сжимает пальцы Гермионы собственной рукой. — Всё что угодно, — в тон отвечает Гермиона и ловит ресницами катящиеся из глаз слёзы. Ей хочется, чтобы эта пытка закончилась. Гермионе нестерпимо сильно хочется оказаться дома, в кровати с собственным мужем, и наконец-то избавиться от давящего на рёбра чувства собственной ничтожности. Ей хочется забыть этот день, эту жизнь, забыть о себе самой и собственных чувствах, выплюнуть все свои ощущения и забыть — забыть как страшный сон — и больше никогда в жизни об этом не думать. Не думать. И не вспоминать. Гермиона одёргивает руку, и Сириус покорно отпускает её пальцы. Они больше не смотрят друг на друга и даже боятся находиться в одной комнате. Боятся переступить черту, боятся не оправдать чужих надежд, боятся впервые в жизни поступить так, как этого действительно хочется, и теперь — они боятся друг друга. — Домой? — охрипшим голосом спрашивает Сириус. Дом там, где в шесть утра пахнет свежезаваренным кофе. — Да, завтра в восемь, — просто отвечает Гермиона и, шагая в камин, исчезает в зелёном пламени.