I.
2 мая 2018 г., 10:26
Пустота внутри разъедала сильнее серной кислоты, доводила до беспамятства и мерцающих перед глазами кругов. Тяжелое, обезразличивающее чувство полости. Она ощущала себя обыкновенной куклой: бесправной, безвольной, истыканной узлами ниток, за которые дёргают все, кому не лень. Разбитая, растолчённая в пыль, выброшенная из потока человеческих жизней. Закрывая глаза, она надеялась, что перестанет чувствовать эту разъедающую её боль, надеялась, что в голове наконец-то уляжется весь тот терроризирующий бешеный рой беспокойных мыслей и переживаний и настанет долгожданный покой. Но время шло, а ничего не менялось.
Сначала она считала секунды, потом минуты, которые каждый раз неизменно переходили в бесчисленное количество часов, и тогда она сбивалась со счёта. А потом начинала опять. И так по кругу.
Иногда ей казалось, что она продолжает жить. Как прежде, но с закрытыми глазами. И даже запахи мирры и ладана, в скором времени сменившиеся сырой землей и могильным холодом, не казались ей подозрительными. Сеанс воспоминаний продолжался: киноплёнка раз за разом прокручивала её жизнь: рождение, ранний выход в свет, первая и последняя любовь, прерванная беременность, смерть нелюбимого мужа, возвращение племянника.
Лента памяти обрывалась внезапно — металлическим блеском острого лезвия и звуком разрывающейся плоти. Там ещё, кажется, пахло кровью. Её кровью. Этот запах всегда чувствовался ей особенно въедливым и кислым.
И, тем не менее, она чётко понимала, что умерла, что была убита и даже кем именно. Но никаких сожалений или злости она в себе не слышала: в груди было всё так же холодно и пусто. Смирение породило безразличие, а то, в свою очередь, — сковывающую цепь льда. И было уже не больно. Было просто холодно. Почти как на Северном полюсе.
А потом послышался скрип. И она с трудом разлепила засыпанные трухой веки.
— С возвращением, мадам.
Она не испытывала большого желания подниматься — тело вдруг оказалось таким тяжёлым и неповоротливым, слишком ретиво подчиняющимся земным законам притяжения, — но человек в мантии в вежливом жесте протянул руку, и она уже не смогла заставить его ждать. Увенчанные длинными чёрными ногтями пальцы обхватили её онемевшую ладонь и мягко потянули вверх — к тусклому свету одной-единственной лампы накаливания, с непривычки показавшейся такой же ослепительно яркой, как полуденное солнце.
Белизна света резанула глаза, сырой, пропитанный запахами медицинских препаратов воздух порывисто обжёг лёгкие. Она сморгнула, готовая поспорить, что ещё минуту назад лежала в деревянном гробу. А затем увидела его — этого странного, смутно знакомого человека, стоявшего неподалеку и всё так же сжимающего её безвольно опустившуюся кисть руки с мертвенно-бледными худыми пальцами.
Чёрный плащ оттенял нездоровую белизну кожи, сравнимую по цвету разве что с молоком — гладкая, без малейшего изъяна, почти светящаяся в дремучем полусумраке. И длинные серебристые волосы, скрывавшие добрую половину лица, только усиливали чудовищный эффект, превращая этого человека в реальное воплощение духа. Самым удивительным оказалась его улыбка — от уха до уха, — обнажающая ряд безупречно ровных, жемчужных, будто выколоченных из фарфора, зубов. В памяти образ этого чудака маячил серым размывчатым пятном, вызывая крепкое чувство дежавю. Завеса тайны спала ровно в тот момент, когда он снова заговорил: тихо, немного ехидно, с нотками неподдельного любопытства в голосе.
— Как вы себя чувствуете, мадам?
Глядя куда-то в сторону, она попыталась прислушаться к незнакомым ощущениям внутри себя: тяжело. Тяжело так, будто все кости переклеили, а в суставы ввинтили шурупы. Будто это вовсе не её тело, а она — не она, всего лишь гость, временно позаимствовавший чужие скелет и мышцы. Руки её не слушались, ноги тоже.
— Видимо, тело ещё не привыкло, — отозвался человек в чёрном, растягивая бесцветные губы в безумной улыбке.
— Не привыкло — к чему? — проглотив застрявший в горле ком, тихо прошептала она.
— К тому, что оно живое.
Его слова поражали своей абсурдностью. Да и сказано это было так, будто речь шла о чем-то в крайней степени очевидном.
— Кто вы такой?
— А вы не помните? — снисходительно улыбаясь, он склонил голову на бок. — Имя своё я несколько запамятовал, но многие называют меня Гробовщиком, а я не вижу повода отнекиваться от столь метко подобранного прозвища. — Она нахмурилась: она знала его — ведь точно знала! — но по необъяснимой причине никак не могла вспомнить. Вся плёнка памяти, казалось бы, прокрутившаяся перед глазами совсем недавно, точно засветилась, превратившись в сплошное бельмо. — Но вы же помните, как зовут вас, верно?
На мгновение она замялась, после чего несколько неуверенно ответила:
— Анджелина Даллес.
— Нет. Вовсе не так. — Гробовщик таинственно сверкнул ядовито-зелёными глазами из-под длинной чёлки. — Вы — мадам Рэд.
***
Изо дня в день она наблюдала за тем, как постепенно сереет окраина Лондона: дождливое лето перетекало в ещё более дождливую осень. Город тонул в клубящихся вихрях наплывающего с портов сизого тумана, вытягивая чёрные шпили зданий в грязно-бурое от смога небо. Северный ветер приносил с собой тяжёлые запахи моря и рыбы, гонял скукожившиеся листья по узким улочкам мёртвого Лондона, забивая их в лунки кишащей крысами канализации. Извечно сырой туманный Альбион казался в это время года ещё более неприветливым и мрачным. Особенно жутко становилось под вечер, когда город глухой пеленой накрывали вязкие сумерки и карбункулами рдеющие фонари становились единственными источниками света. Даже из окна комнаты на втором этаже мадам Рэд могла видеть эту унылую картину. Гробовщик наотрез отказывался выпускать её из дома, и на любую просьбу объяснить причину запрета ловко уходил от ответа. Впрочем, ему было достаточно лишь раз обмолвиться, что поместье её покойного мужа отошло одному из племянников, чтобы мадам Рэд поняла, что теперь возвращаться ей некуда. Хотя куда больше её интересовали подробности собственной смерти, но и эту тайну Гробовщик не спешил раскрывать, собственно, как и то, каким образом он ввязался в эту полную загадок и несостыковок историю. Мадам заново училась пользоваться своим телом: ходить, пожимать плечами, держать пробирку с чаем вместо чашки. Она была похожа на марионетку, которой для того, чтобы продвинуться вперёд, необходим толчок в спину. Каждый шаг давался ей с огромным трудом, и от гнетущего бессилия иногда хотелось плакать. Чудовищное чувство отчуждённости собственного тела не покидало её ни на мгновение: неповоротливое, почти деревянное, едва различавшее боль от ожога кипятком или укола. Мадам в дикой растерянности наблюдала за тем, как Гробовщик мотыльком вьется возле неё, проверяя восприимчивость организма к свету и механическим повреждениям, и ощущала себя каким-то не совсем удачным экспериментом. Память медленно, но верно возвращалась, а вместе с ней — и прежний характер, и теперь Гробовщику стоило немалых усилий уговорить Анджелину на очередной плановый осмотр, точно как и выйти из своей комнаты и выпить с ним чаю. Мадам Рэд была умной женщиной, и нельзя сказать, что в этом плане смерть не пошла ей на пользу. Шло время, и она крепла, однако, маску напускной меланхоличности снимать не спешила. Это озадачивало Гробовщика, из раза в раз безуспешно пытающегося спровоцировать её на разговор. — Я не подопытный образец! — снова и снова повторяла она, гордо вздёрнув подбородок, на что Гробовщик не без тени улыбки пожимал плечами и говорил: — Никакой благодарности, а ведь именно я вытащил вас с того света, мадам. Он пускался в долгие размышления о легкомысленном отношении человека к собственной жизни, а мадам Рэд молча сверлила его ненавидящим взглядом, мысленно клянясь себе в том, что больше никогда не откроет рта в его присутствии. И хотя вопросов у нее была уйма, задавать ему их она не собиралась, заведомо зная, что тот ничего не ответит. Иногда ей казалось, что Гробовщику доставляет удовольствие наблюдать за тем, как она безуспешно бьётся в собственноручно созданной им тюрьме, ни в какую не желая мириться со своей ролью пациента. Точно бабочка в руках страстного коллекционера — глупая, наивная бабочка, даже не подозревающая, как близко расположилось острие иглы. И так шли недели — одна за другой, сливаясь в невзрачную вереницу совершенно одинаковых дней. Мадам бежала от всепоглощающей пустоты в груди, а Гробовщик отстранённо наблюдал за тем, как она задыхается в бессильной злобе. И даже полностью вернувшиеся воспоминания не сделали её прежней — очаровывающей своей кровожадностью женщиной, сломленной и собравшей саму себя по осколкам. Но она была жива — а этого уже было достаточно, чтобы оставаться прелюбопытнейшим экземпляром в глазах Гробовщика. — Мне стоило больших трудов сохранить ваше тело нетленным, — однажды заявляет он, с характерным хрустом ломая печенье в виде собачьей косточки. — Да и проникнуть в департамент — задача не из лёгких. — Проникнуть — куда? — уточняет мадам Рэд, пристально глядя на улыбающегося собеседника. Она так привыкла к этому двусмысленному оскалу, что даже не удивляется. Он значит так много и ничего одновременно. Да, Гробовщик прекрасный актер. Пожалуй, самый искусный среди всех, кого ей когда-либо доводилось видеть. — Департамент жнецов. Неужели Грелль не рассказывал вам о хранилище душ? — Да, припоминаю, — отмахивается мадам, морщась при звуках имени бывшего дворецкого и компаньона: кого-кого, а Грелля она действительно хотела бы забыть. — И зачем вы это сделали? — Любопытство, — односложно отвечает Гробовщик и ставит опустошенную пробирку на крышку гроба. — Час назад мне привезли кое-что интересное, не хотите взглянуть? — мадам Рэд кивает, смутно догадываясь, что речь идет о трупе. Она довольно часто бывала в подвале, но за все время пребывания здесь ещё ни разу не наблюдала Гробовщика за работой, предпочитая большую часть времени проводить в выделенной ей комнате. Он по-джентльменски протягивает ей руку, помогая подняться с очередного заменяющего стулья гроба, и ведет вниз, в самое сердце загадочной лавки, легко придерживая за затянутую в тугой корсет талию. Мадам Рэд сквозь твёрдую ткань одежды чувствует остроту его черных ногтей и старается дышать как можно тише: от Гробовщика пахнет опасностью. Не смертью, не кровью, не физраствором, но тем самым неотвратимым ужасом, который испытывает окруженный стаей голодных волков человек. И хуже всего то, что этот ужас — заразителен. В подвале холодно и светло. А на операционном столе — накрытый белой простынёй труп. Не дожидаясь разрешения, мадам осторожно стягивает покрывало, обнажая сначала мертвенно-бледное лицо, а затем грудь с темными шершавыми сосками и вздувшийся живот с колотой раной чуть ниже пупка. Бесстрастный взгляд красных глаз медленно скользит по нагому телу мёртвой женщины, отмечая изящность пышных форм, а потом натыкается на покрывшуюся бурой коркой засохшей крови дыру. — Мадам? — в привычной манере скалясь, Гробовщик протягивает ей начищенный до блеска скальпель, и она без лишних слов принимает его. Руки всё помнят, и мадам Рэд снова чувствует, что не принадлежит самой себе, когда её пальцы с тихим бульканьем проникают в мёртвую плоть и касаются мягкой оболочки яичников. Внутри что-то болезненно напрягается и рвётся, как перетянутая струна. И тогда, не отдавая себе отчета, мадам ногтями впивается в чужое тело, раздирая неподатливую кожу и добираясь до самых кишок — почти черных, забитых остатками пищи и экскрементами, опухшими, сочащимися смешанной с кровью гнилью. Ослепительно сверкнувшее в воздухе лезвие скальпеля с мелодичным треском впивается в темно-розовые сосуды, легко распарывая их, и тянется выше — к жиле, соединяющей детородный орган с мочеточником. Когда она оборачивается, чтобы попросить банку, Гробовщик впервые за пять недель видит улыбку на её лице. Ядовитую, коварную, но невероятно красивую, полную пьянящего безумия и злорадства. Ту самую улыбку, с которой мадам Рэд перерезала глотки лондонским проституткам, ту самую, с которой она приезжала на светский банкет после очередного кровавого убийства — удовлетворённая и одурманенная чувством вседозволенности. И потом, находясь в постели, Гробовщик никак не может выкинуть из головы этот сумасшедший блеск потемневших красных глаз. Волнующе-томный, развязный, полный огненной страсти, какую не способен вызвать ни один мужчина на этой жалкой планете. Как жаль, что мадам Рэд всего лишь человек — Гробовщик широко улыбается, откидывая челку, — как жаль. Ведь ей так идет красный.***
Только украсив свои руки кровью, мадам Рэд поняла, что вернулась: зияющая дыра в груди затянулась так же незаметно, как и появилась. Стоя перед зеркалом, она не без удовольствия рассматривала багровые узоры на своих руках, воздушным кружевом тянущиеся от самых кончиков пальцев до локтей, стягивая кожу хрупким алым узором. Она и вовсе забыла, насколько это приятно и вкусно, как сильно запах чужой крови возбуждает и кружит голову. Такой кисло-сладкий, с грубыми нотками мускуса. Мадам до последнего не хотелось смывать с себя этот дивный аромат, но ходить по чужому дому с окровавленными руками — сплошной моветон. Но ей нравилась эта режущая глаза вульгарность, бросающая вызов чопорному британскому обществу, погрязшему в глупых предрассудках и разучившемуся видеть красоту в жутких реалиях наступившей эпохи. Мадам Рэд ловким движением пальцев развязала ленты на алом платье. А ведь убийство — тоже искусство. Еще более тонкое, чем живопись или каллиграфия. Жаль, что это чувство разделял один лишь Грелль. Воспоминания о красном жнеце не доставляли большой радости, и ощущение будоражащего восторга моментально сходило на нет, стоило мадам хотя бы на секунду представить Сатклиффа возле себя. Но она не могла не признать того, что он понимал её. И не просто понимал, а поддерживал, разделяя весь смак кровавой провокации. Мадам передёрнула плечами, избавляясь от шёлка рукавов. Ткань с тихим свистом пала под ноги, багряными складками рассыпаясь по деревянному полу и поднимая целый столб затхлой пыли. Из открытого настежь окна выглядывал край серебряного полумесяца, отчетливо выделяясь на фоне иссиня-чёрного небосвода. Вся округа погрузилась в сонное оцепенение, и было настолько тихо, что мадам слышала, как где-то далеко, за чередой торговых лавок и мастерских, за обрывом, шумели бьющиеся о прибрежные скалы морские волны. Пришедший с севера ветер гнал тяжёлые облака на юго-запад, и небо впервые за многие месяцы заискрилось мириадами звёздных точек, напоминая усеянный светлячками куст увядающего ракитника. Накинув на тело пурпурный плащ, мадам Рэд неслышно выскользнула из своей комнаты и спустилась на первый этаж дома, успешно миновав приоткрытую дверь в подвал. Внизу ещё горел свет — Гробовщик настолько увлекся изучением привезённого этим днём трупа, что в очередной раз припозднился, пропустив и ужин, и вечерний чай, чем мадам Рэд не преминула воспользоваться. Оказавшись в основном помещении, она аккуратно прилепила язычок входного колокольчика к бронзовому устью и никем не замеченная покинула лавку. Стоило мадам Рэд оказаться по ту сторону двери, как окружающий мир заиграл новыми красками, перестав казаться однообразным и унылым. Далеко, за вереницей черепичных крыш, в молочном мареве темнели смутные очертания башен грозного Тауэра и тросы навесного моста, дугой выгибающегося над молчаливой Темзой. Угольно-чёрные ленты дорог терялись в мягко подступающей завесе тумана, белыми языками лижущей и жадно заглатывающей брусчатку, подобно морской волне. Пахло сыростью, тиной, влажным камнем и покрывшимся ржавчиной железом. Медленно преодолев два квартала, мадам Ред свернула на узкую, сжатую по обе стороны суровыми громадами жилых домов улицу и уткнулась в старое обшарпанное здание со знакомой выцветшей вывеской. Окна первых двух этажей здания были плотно зашторены, но мадам прекрасно знала, что этой ночью, как и любой другой, внутри никто не спит. Казалось, этот публичный дом стоял здесь целыми веками, и за многие десятилетия ни одна непогода не сумела стереть его с лица земли. Жалкое, грязное, но невероятно популярное среди лондонских граждан заведение, где плотское утешение стоило чуть больше десяти фунтов. Мадам никогда не понимала, почему женщины продают свое тело так дешево. Нищета и неспособность заработать честным путем вынуждали юных (и не очень) девушек идти на крайние меры, но самым страшным во всем этом была вовсе не утрата целомудрия, а вырабатывающееся в новоиспеченных проститутках раболепие, по сравнению с которым даже распутность не казалась таким позорным делом. Десять футов за поломанную гордость — слишком маленькая цена. Мадам Рэд удобно устроилась в тени на одном из высоких деревянных ящиков. Ждать ей пришлось недолго — меньше чем через четверть часа дверь борделя немного приоткрылась, и из здания выпорхнула юная проститутка в заношенном, но еще достаточно красивом платье. На секунду девушка остановилась, чтобы при свете луны пересчитать заработанные за ночь деньги, после чего спешно шмыгнула в ближайший переулок. В очередной раз поразившись своему везению, мадам тенью последовала за ней. Металлический вкус адреналина во рту одурманивал сильнее опиума — Анджелина и вовсе позабыла, каково это — быть охотником. При виде виляющей из стороны в сторону проститутки в мадам Рэд почти сразу проснулись хищнические инстинкты, по остроте не сравнимые даже с перцем чили: она внезапно четко стала различать колышущиеся кружева платья шлюхи, её темные волосы и облачённые в старые перчатки руки, почувствовала запах дешёвых духов, хозяйственного мыла и ещё не остывшего пота на раскрасневшейся от поцелуев шее. Девчонка даже не успела вскрикнуть, когда скальпель со смачным звуком вошёл в мышцы спины, — мадам Рэд быстро заткнула ей рот ладонью и, толкнув в сторону, прижала лицом к холодной стене. Проститутка забилась в её руках, как муха, прилипшая к клейкой ленте, силясь развернуться, но Анджелина ловко заломила девчонке руки и, вытащив нож из спины, в одно движение перерезала шлюхе горло. Убивать нужно красиво — но сегодня мадам позволила себе побыть в роли обыкновенного рыночного мясника, не видящего никакой эстетики в махании остро заточенного топора. Кровь багровым потоком хлынула из порезанной шеи, заливая девушке и грудь, и весь верх платья. С секунду она еще дрожала в предсмертной агонии, безуспешно царапая короткими ногтями руки своего убийцы, после чего притихла и, лишившись всякой опоры, мешком повалилась на брусчатку. Анджелина отступила на шаг в сторону и склонилась над забрызганным бурыми каплями лицом шлюхи — совсем молодым, ещё не познавшим морщин и бородавок. Светлые глаза закатились, рот раскрылся в беззвучном крике, застрявшем глубоко в легких. Её смерть была скучной, но довольно-таки красивой. Мадам Рэд всегда поражало то, насколько легко прервать человеческую жизнь — достаточно полоснуть скальпелем по горлу, задев нужную артерию, и перед тобой уже желтеющий труп, вальяжно растянувшийся поперек закоулка. Ведь люди — такие хрупкие. Их может убить сорвавшийся с крыши каменный пласт черепицы, укус малярийного комара, не успевшая вовремя остановиться повозка. Поэтому каждый новый прожитый день для человека — целое достижение, о котором он даже не догадывается. Как иронично. Даже скоротечность жизни не пугала так сильно, как осознание того, что любой неверный шаг способен лишить человека возможности дышать. — Прекрасная работа, мадам! — при звуках знакомого голоса, в тишине переулка прозвучавшего оглушающе громко, Анджелина вздрогнула, ощутив резкий прилив животного страха. За похвалой послышалось уже порядком приевшееся хихиканье. Мадам Рэд не сдержала нервной ухмылки, оглядываясь на стоящего в нескольких шагах от места происшествия Гробовщика — закинув ногу за ногу и оперевшись о стену, он, улыбаясь, наблюдал за тем, как она умывает руки в крови проститутки, запуская их в дымящуюся плоть по самые локти. — Как прекрасно снова видеть вас за работой. — Он несдержанно хохотнул, манерно взмахнув тяжёлыми рукавами мантии. — Когда рассветет, Лондон содрогнется от новости о жутком убийстве в Паучьем переулке. Вспомнит ли он о Джеке Потрошителе? Мадам Рэд неопределённо пожала плечами, полагая, что это был риторический вопрос. — Что ж, оставим интригу на завтра. А сейчас… быть может, чаю? Убрав окровавленный скальпель в карман красного плаща, мадам перешагнула через бездыханный труп проститутки и приняла учтиво предложенную ей руку Гробовщика. — С удовольствием!
