II.
2 мая 2018 г., 15:15
Ощущение слипающихся от крови пальцев; тяжёлый, отдающий железом запах, текущий по венам и артериям и насквозь пропитывающий человеческое тело; запястья, покрывающиеся рдяной, пластами осыпающейся коркой, — на вкус солёной и прокислой, — всё это приводило её в дикий, отупляющий восторг. Каждый раз, когда Анджелина выходила на улицы ночного Лондона, ей казалось, что она ступает по качающемуся из стороны в сторону канату — без поддержки, без страховки, на свой страх и риск. А, между тем, внизу чернела бездонная пропасть, как дикий зверь, терпеливо ожидающий неосторожного движения. Шаг за шагом по самому краю, с улыбкой на губах и бешено колотящимся в груди сердцем. Адреналин шампанским бил в голову, одуряя, и ноги сами несли вперёд.
Скальпель будто стал продолжением её собственной руки — врос в фаланги пальцев, угрожающе выдвинув острое лезвие вперёд. Он с треском рвущейся ткани резал человеческую кожу, легко вспарывал мягкие органы, утопая в океанах чужой крови, вычерчивал витиеватые узоры кружев на искаженных ужасом лицах грязных проституток. Теперь мадам было мало одной лишь матки, — она остервенело рубила грудную клетку и вытаскивала не успевшее остыть, иногда даже ещё рефлекторно содрогающееся, тёмно-красное сердце. В её руках оно пахло властью, справедливостью и местью. Женщина, добровольно отказывающаяся от своего ребёнка, не имеет права называться женщиной, не имеет права на жизнь. И только голыми пальцами впиваясь в податливые мышцы человеческого сердца, мадам Рэд понимала, что поступает правильно. И пусть она насквозь пропахнет грехом, запах которого не перебьёт даже вонь самых злачных мест Лондона, пусть сгниёт заживо, пусть горло будет разрываться от горечи подступающей рвоты — Анджелина не откажется от линчевания шлюх.
Гробовщик не препятствовал её ночным вылазкам, даже поощряя их своим присутствием. Всякий раз, когда мадам оказывалась в затруднительном положении или на грани раскрытия, — жнец протягивал ей свою руку помощи. И тогда они тенью взмывали в ночное небо Лондона и птицами летели вдоль покатых крыш, пока не оказывались перед дверью похоронного бюро. Гробовщик чётко понимал, что рано или поздно мадам Рэд захочет уйти, и веского повода удерживать Анджелину в своем доме у него уже не будет, поэтому всячески старался пресечь её одинокие прогулки по улицам города, ненавязчиво набиваясь в сопровождающие. Впрочем, мадам не была особо против компании — своих увлечений она никак не стеснялась.
Наблюдая за тем, как Анджелина выверенным движением скальпеля рассекает своим жертвам сначала глотки, а затем — низ живота, Гробовщик не мог сдержать улыбки. Вид окровавленных пальцев мадам Рэд завораживал — она всегда убивала обнажёнными руками, чтобы видеть алые капли на своей коже, словно этот мистический ритуал придавал ей сил.
За всю свою продолжительную жизнь Гробовщик видел немало убийц — и мадам Рэд мало чем отличалась от большинства из них. Наличие банального мотива, основанного на серьезной психологической травме, желания мстить и орудия, которым можно воплотить это желание в реальность, — вот и весь нехитрый рецепт. Из столетия в столетие — всё одно и тоже, люди нисколько не менялись. А ведь какие у них были возможности! Какой потенциал! Человек — самое жестокое животное, но вместе с тем — самое любопытное. Парадоксально противоречивое, эгоистичное, склонное к мазохизму. Гробовщик никак не мог понять, как в нём — в этом хрупком, нежном сосуде, — умещается столько двойственных чувств. Жнец не помнил времён, когда сам был человеком, и это иногда наводило его на мысль: был ли он когда-либо человеком вообще?
А, между тем, мадам Рэд была яркой личностью, с чем Гробовщик никак не мог поспорить. Пожалуй, именно это и выделяло её на фоне многих других маньяков, ночами крошащих своих жертв на салат. Да и её окрашенные в чужую кровь по локоть руки были слишком красивы.
***
Когда мадам Рэд увидела медленно выплывающую, подобно зловещему предзнаменованию, из облаков цвета олова луну, она поняла, что эта ночь станет для неё особенной. Это смутное чувство родилось в груди ещё в тот момент, когда Гробовщик извинился, что сегодня не сможет её сопровождать из-за большого объема работы, и попросил быть максимально осторожной. Анджелина улыбалась, раздумывая над тем, насколько смешно со стороны выглядит эта наигранная забота — бессмысленный спектакль, да и только. Прожив более двух месяцев со жнецом бок о бок, она смогла понять лишь одну простую истину: Гробовщику было скучно. Смертельно скучно. И чтобы развеселить себя, он был готов покачнуть основы мироздания. Анджелина не раз наблюдала за тем, как Гробовщик, проделывая сложные химические опыты с аккуратность искусного врача, пытался оживить привезенные в лавку трупы, однако все его попытки оборачивались неудачей: из-под руки жнеца выходили одни живые мертвецы — тупые, тянущие ко всему дышащему свои ледяные руки оболочки, пустые и бездушные. В такие моменты мадам Рэд с необычайной ясностью понимала, что она — самый удачный, а потому и самый ценный опыт Гробовщика — его грандиозное детище, хоть и удавшееся совершенно случайно. Удалившись более чем на три квартала от похоронного бюро, мадам Рэд свернула в Паучий переулок — узкую улочку, скрывшуюся под рядами громоздких каменных арок. Прошло достаточно времени, чтобы вернуться в это богом забытое место. Мадам целиком и полностью отдалась воле случая, позволяя себе выбирать бордели и жертв, соответственно, путём броска игральной кости — это приносило в игру элемент непредсказуемости, мешая взбудораженной серией жутких преступлений полиции определить концепцию выбора территорий для последующей «кровавой мессы». Как Анджелина и полагала, газеты пестрили новостями о новом загадочном маньяке, которого почти сразу окрестили вторым Джеком Потрошителем: всё-таки её предыдущие деяния не были забыты. Мадам не искала признания — только мести, но, несмотря на это, не была полностью уверена, что подобная слава не приносит ей удовольствия. Анджелина снова и снова ухмылялась, думая о том, насколько человек неисправен — даже после смерти он остается таким же тщеславным, как и при жизни, даже переход страшной границы между жизнью и смертью не выбивает из него ни грамма прежней дури. Ночь способствовала охоте. Пробудившееся глубоко внутри первобытное хищничество до предела обостряло все пять чувств, и от наполняющего тело адреналина кровь вскипала в жилах — обжигающее тепло раскаленной лавой ползло по венам, по плечам, лопаткам, груди, низу живота, вызывая болезненно-сладкую судорогу мышц. Она пристраивается за углом, не сводя выжидающего взгляда со старого дома с выцветшей вывеской, и наблюдает, как в зашторенных окнах здания мелькают человеческие тени — женские и мужские, старые, молодые, детские, змеями извивающиеся под ласками чужих рук, дрожащие, беспомощно хватающие ртами воздух. Мадам Рэд прикрывает глаза, осторожно, деталь за деталью, вспоминает, как тонкие пальцы её последнего любовника так же дразняще-медленно очерчивали ореолы её сосков, скользили вниз, по животу, длинными ногтями — как бритвой, — неглубоко погружаясь в горячую плоть. Анжелина резко вздрагивает и открывает глаза — глядя на женский силуэт в комнате второго этажа, она внезапно чувствует себя проституткой. И это ощущение не оставляет мадам до тех пор, пока та девушка не оказывается в её руках — пока скальпель не касается шеи шлюхи и не вонзается до самой кости, застревая среди позвонков. Только тогда с глаз слетает пелена ярости, и, как под действием отрезвляющей пощечины, ослепляющий приступ желчной ненависти сменяется холодной рассудительностью. Шлюха хрипит и трясётся, дрожащими руками безуспешно пытаясь остановить толчками выходящую из шеи кровь. Деревянными пальцами она судорожно хватается за рану, проникает грязными ногтями внутрь, раскрывает рот — хочет истошно закричать, — но из глотки доносится лишь характерное бульканье. Мадам Рэд на секунду замирает, восторженно гадая: шлюха захлебнется или же умрёт от потери крови? Конвульсивная дрожь быстро перетекает в жуткую агонию: девушка до хруста в спине выгибается дугой, пытается выплюнуть смешавшуюся со слюной и рвотой кровь, отчаянно шарит руками по сторонам в надежде найти хоть что-нибудь, чем можно защититься. Но тщетно. Анджелина склоняется над проституткой, заглядывая в её полные безысходности и священного ужаса огромные глаза, и, не прерывая зрительного контакта, принимается за дело. Прямое жало скальпеля, серебром сверкнув в темноте переулка, с нежным треском ныряет в обмякшие мышцы живота и, разрезая и кожу, и одежду, тянется в сторону паха, достигая середины лобка за считанные секунды. Мадам Рэд неприятно морщится, когда нож стопорится у нижнего края жесткого корсажа — самая неприятная мелочь в убийстве женщины. Даже проститутки носят корсеты. Девушка тихо воет, сквозь трещины между плотно сжатыми челюстями брызжа кровью. — Хочешь перед смертью увидеть свою матку? — губы мадам Рэд растягиваются в безумном оскале. Её рука медленно проникает внутрь, касаясь склизкой ткани горячего полового органа. Трепещущий, спазматически содрогающийся под мягкими, почти любовными поглаживаниями обнаженных человеческих пальцев. Анджелина аккуратно нащупывает связывающие артерии, в жижу давит крупные сосуды ногтями, после чего осторожно извлекает матку вместе с яичниками наружу и подносит к глазам едва дышащей проститутки. — Невероятно. — В её ладонях нежно-розовый орган дымится и обливается свежей кровью. — Это всё, зачем я пришла. Теперь ты можешь идти. Орган со смачным чавканьем упал на дно жестяной банки, орошая мелкими каплями крови и остатками оборванных капилляров алюминиевые стенки, следом раздался скрип завинчивающейся крышки. Мадам Рэд хотела было уже покинуть место преступления, как внезапно ощутила на себе чей-то пристальный взгляд. Долгий, тяжёлый, от которого сердце, пропуская удары, проваливалось в желудок и беспокойство обжигающим импульсом кололо виски. Удобно перехватив основание лезвия ножа, Анджелина повернула голову, нервозно всматриваясь в тьму Паучьего переулка. Большой палец с нажимом скользнул по серебряному краю ножа, собирая кровавые разводы, готовый в любое мгновение одним ловким движением перенаправить острие скальпеля в другую сторону. — Мадам?.. Анджелина мотнула головой, всем корпусом разворачиваясь на звук. Позади, над бездыханным трупом проститутки, возвышался мужчина, в лице которого мадам Рэд безошибочно и сразу узнала Грелля Сатклиффа. Анджелина едва подавила в себе крик ужаса, когда огромная бензопила — извечный спутник аловолосого шинигами, — с жутким грохотом упала на залитую кровью брусчатку, мгновенно разрезав случайно попавшую под лезвие грудину шлюхи. Слабо брызнула кровь, и среди обнажившегося человеческого мяса забелели ровно обрезанные кости. Анджелина через силу заставила себя поднять глаза, отчётливо понимая, что ей ничего не остается, кроме как ждать. Но Грелль не спешил что-либо предпринимать. Он смотрел пристально, недоверчиво. Смотрел так, будто увидел настоящего призрака — то ли восторженно и восхищенно, то ли с искренним ужасом ребенка, которого за щиколотку схватил монстр из-под кровати. А потом — упал на колени. Упал, чуть было не напоровшись и не прорезав коленную чашечку о зубья собственной косы смерти, всё с тем же невыразимым недоумением в глазах. Анджелина смутно понимала, что делала и зачем. Шаг вперёд. Ещё один. Оглушающе громкий шелест платья, перебивающий шум сердца в ушах. Стук каблуков. Прикосновение окровавленной ладони к холодной коже щеки, мизинца — к глубокой складке над губой, остро заточенным белым зубам, угловатому подбородку. Страх медленно перетекал в странное, отупляющее очарование. А пальцы скользили по его лицу, растирая по бледной коже ярко-алую помаду вместе со свежей кровью убитой проститутки. Прям как в старые-добрые времена. От этой мысли Анджелину прошибает ледяной пот. Грелль громко сглатывает, когда мадам Рэд — её тень или призрак, он никак не может понять, — слабо улыбается. — Мадам?.. — снова повторяет он, отвечая на её улыбку хищным оскалом. В темноте его рот напоминает рваную рану — глубокую и бурно кровоточащую. — Ты всегда был отвратительным актером, — Анджелина сама удивляется тому, сколько стали в её голосе. — Дешёвый актёр дешёвого театра. Если мир — это сцена, на которой ты должен был блистать, то ты с треском провалился. — И чувствует на себе ещё один взгляд из самых недр переулка. Хихиканье за спиной — как сигнал уходить. Понимая, что надо торопиться, мадам рывком наклоняется к лицу Грелля и горячо выдыхает в губы: — Но я тебя прощаю, — после чего отворачивается, протягивает вперёд руку и растворяется, подобно видению, в кромешной тьме.***
— Вы сегодня сама не своя, мадам. Никак не ожидал от вас такой неосмотрительности, — Гробовщик привычно улыбается, однако в голосе явственно звучит недовольство. Анджелина, сидя на гробу, склоняет голову на бок и вертит перед носом красный от крови скальпель, погружённая в собственные мысли. Гробовщик обеспокоенно косится на неё, ощущая странные перемены в поведении мадам. — Это была не самая лучшая идея — встречаться с мистером Сатклиффом. Боюсь, теперь покидать лавку вам будет опасно. — Они встречаются взглядами, и жнец понимает, что всё кончено. Эта перемена внутри — клеймом жжёт мышцы. И ощущается она намного острее, чем прежде. Мадам Рэд смотрит на Гробовщика стеклянными глазами и совсем не улыбается, мысленно сравнивая осознание простых истин с глотком шампанского, от которого в зобу дыхание спирает. Вся её жизнь представляла собой оголённый комок нервов. Первый укол боли случился, когда одним зимним утром Анджелина взглянула на себя в зеркало и впервые поняла, что всем сердцем ненавидит свой унаследованный от отца цвет волос. Ей было восемь. Второй — когда любимая сестра объявила о помолвке. Третий — когда узнала, с кем. Тогда ей только исполнилось пятнадцать. Четвёртый — когда появился племянник, так похожий на возлюбленного ею мужчину. Пятый — в больнице, при виде собственной заспиртованной матки в банке. Двадцать шесть лет. Шестой — когда произошёл пожар, унесший в небытие всё, что было ей когда-либо дорого. Седьмой — когда она снова увидела Грелля, и поняла, что осталась одинока даже после смерти. Тридцать три года. Хватит с неё. — Наверное, мне нужно сказать спасибо, — задумчиво произносит Анджелина, надменно кривя губы. — Что ж, спасибо. — Она отталкивается от крышки гроба и поднимается на ноги. Облачает умытые чужой кровью руки в белые перчатки — и те мгновенно покрываются россыпью грязно-бурых бесформенных пятен. — И куда вы идёте, мадам? — его оклик заставляет Анджелину обернуться в дверях. — Домой. Жалобно стонет бронзовый колокольчик. «Но, когда наскучит новая жизнь, вы знаете, где меня найти, — с грустью думается Гробовщику, когда красный женский силуэт исчезает в накатывающей пелене ночного тумана. — Столько ненужных эмоций и чувств. Как жаль, что вы всего лишь человек, мадам, как жаль…»***
Он находился в своём кабинете, когда за окном разразилась жуткая непогода. За считанные мгновения небо над родовым поместьем заполнилось фиолетовыми клубящимися тучами, поднялся сильный северный ветер, и крепкие ветки многовековых деревьев ритмично застучали по овальным окнам второго этажа. Пятнадцатилетний Оливер Барнетт, племянник покойного барона, отложил книгу и потёр глаза, чувствуя, как вместе с приближением громовых раскатов внутри растёт назойливое беспокойство. А затем потянулся к оставленному на краю стола перстню с фамильным гербом дома Барнеттов, искусно выгравированном на крупном танзанийском гранате — лишь с кольцом на среднем пальце он чувствовал себя бароном и полноправным владельцем поместья. За прошедшие два месяца с момента унаследования титула Оливер никак не смог войти в свою новую роль, оставшись мнительным, наивным мальчишкой. От неприятных мыслей, не оставляющих его ни днём ни ночью уже продолжительное время, юного господина отвлек стук в дверь. Прежде чем ответить, Оливер коснулся большим пальцем правой руки чёрного камня перстня — как будто тот мог придать ему сил справиться с внезапно упавшей на голову властью. — Войдите. — Ваша светлость, — в кабинет вошёл пожилой дворецкий. — Вечерний чай готов. Не велите ли подать? Барон кивнул и, встав, подошёл к окну. Высоко в небе сверкали белые искры молний, осыпая грязным золотом несущие дождь тучи. От воя нарастающей бури в жилах стыла кровь; природа завораживала своим варварским, первозданным великолепием. — Ещё чего-нибудь желаете, ваша светлость? — Приготовь постель и можешь идти. Я задержусь ещё на некоторое время, — не оборачиваясь, бросил дворецкому Оливер. И хотя все бумаги были уже разобраны — новоиспеченный барон не терпел непорядка в документах, — ему хотелось ещё некоторое время в одиночестве побыть в этом пропахшем благородной старостью кабинете. Слуга покорно поклонился и вышел в коридор, неплотно притворив за собой дверь, оставив Оливера в очередной раз размышлять над тем, как сильно чужая смерть повлияла на его жизнь. Думая о всех несчастьях, приключившихся с его предшественником, юный Барнетт всерьез начинал верить в злой рок судьбы, ведь именно жуткий фатум, так резко прервавший линию брата отца, привёл его, Оливера, в этот дом и вручил бразды правления несколькими крупными компаниями, швейными мастерскими и винным заводом на юге солнечной Италии. Оливер ощущал этот горький привкус власти на кончике языка, круживший голову подобно опию, но вместе с властью чувствовал и страх, что на пробу был, как кровь. Откуда же юноше было знать, что его дядя — честный и добрый человек, был членом тайной организации и что вместе с титулом барона он унаследует массу ужасных обязанностей, отказаться от которых означало собственной рукой подписать себе смертный приговор. Оливер был малознаком со светским обществом, большую часть своей жизни проведя в отцовском особняке в окрестностях Уэльса, да и наставников к нему никто не приставлял, приходилось барахтаться в свалившихся на голову проблемах, начиная с непорядков в собственном поместье и заканчивая кознями в кругах аристократов, самостоятельно. Оливер ставит старую пластинку с Моцартом, снова возвращается к окну, но не успевает открыть прямоугольной форточки, как слышит скрип отворившейся двери. «Даже прислуга не испытывает ко мне должного уважения», — он едва подавляет в себе рык возмущения, но, когда оборачивается лицом к столу — неожиданно обомлевает, не в силах даже вздохнуть. В дверях стоит женщина. В красном плаще, в красной шляпе с широкими полями, с красной помадой на губах — она одно сплошное красное пятно. Женщина снимает головной убор и, манерно приподняв грязный подол платья, с которого ручьем течёт дождевая вода, вальяжно проходит вперёд. Оливер и не сразу понимает, что так сильно его испугало. Кровь. На одежде, на лице, на слипшихся кончиках волос. Даже дождь не смог смыть этих размашистых разводов поперек подола. — Здравствуй, дорогой племянник. Оливер судорожно вздрагивает, внезапно осознавая, что видит перед собой призрака. — Но… но… Вы же мертвы! Привидение с наигранной небрежностью смотрит на свои руки и пожимает плечами: — Кажется, жива. Впрочем, сейчас это не так важно, по крайней мере, для тебя. — Оливер Барнетт хватается за сердце и медленно сползает в кресло у рабочего стола. — Ты совсем юн, и мне тебя очень жаль. Но, увы, другого выхода у меня нет… — женщина печально вздыхает и выходит в центр медленно погружающейся в полумрак комнаты. — Ты же знаешь, что бывает с членами королевской семьи во время дворцового переворота? — в этих словах столько неприкрытой угрозы, что барон физически ощущает, как они больно колют ему грудь. А потом он видит тонкое лезвие ножа в её руке и всё внезапно понимает. И что Анджелина Даллес, покинувшая этот мир более семи недель назад, жена усопшего барона Барнетта, каким-то чудом осталась жива, и что сейчас его попытаются убить. В следующее мгновение мадам бросается вперёд, норовя быстро перерезать ему горло, но Оливер вовремя уклоняется и пятится назад, пока не оказывается прижатым спиной к оконному стеклу. — Бенджамин! Бенджамин! — срываясь на хрип, зовет юноша дворецкого, но ответом ему служит сочувствующий взгляд женщины в кроваво-красном. — Хороший дворецкий всегда следует за своим господином, — мадам останавливается на полпути и, к удивлению Оливера, прячет нож в узкий рукав плаща. Лишь спустя несколько секунд напряженного молчания до юноши доходит весь смысл прозвучавших слов. В охватившем его безотчетном ужасе Оливер судорожно нащупывает задвижки за своей спиной и ударом затылка раскрывает окна. Глядя вниз, на подъездную дорожку, он слышит звуки приближающихся шагов, громким эхом отдающихся в ушах, после чего, недолго думая, опирается рукой о раму и неуклюже выпрыгивает в окно, искренне надеясь, что сможет пережить падение со второго этажа. Анджелина в ужасе бросается следом, не веря собственным глазам, но немного успокаивается, когда видит на усеянном лужами камне распластавшееся в неловкой позе тело ребенка. Намётанным взглядом хирурга мадам без труда определяет, что Оливер ещё жив, но в силу неудачного падения не может подняться на ноги. Сбросив с себя сырой плащ, мадам Рэд неспешно бредёт на улицу, чтобы окончательно добить мальчика.
