III.
2 мая 2018 г., 15:15
Она поняла, что умрёт, когда стала случайным свидетелем того, как Грелль примеряет её алый плащ. Сатклифф юлой вертелся у зеркала, стараясь рассмотреть себя со всех сторон, принимая позы от жеманно-скромных до развязно-вульгарных.
Тогда, прислонившись к дверному косяку, Анджелина с иронией думала о том, что спит с собственной смертью. И, в целом, это шаткое положение её более чем устраивает, ведь это всяко лучше, чем напиваться до беспамятства, а по утру обнаруживать себя в холодной пустой кровати совсем одну. Теперь она просыпалась и видела под боком Грелля с растрёпанной копной красных волос и розовой отметиной от очков на переносице. И хоть в сущности своей он был абсолютным чудовищем и очень часто внушал неподдельный страх, Анджелина быстро привязалась к нему. Она знала, что, если даст слабину, Грелль ее непременно убьет, но по возможности старалась об этом не думать; однако в глубине полусгнившей души понимала, что с каждой убитой проституткой — день её смерти неумолимо приближается.
Грелль страшен в гневе — в ярости он рубит всё и всех на своем пути. Но когда он видит отражение мадам Рэд в зеркале — сжимается и виновато жмурит глаза, носом зарываясь в воротник красного плаща. Пока она сильная — Сатклифф рядом, позволяет ей править балом. И мадам тонет в ощущении разверзшейся под ногами бездонной пропасти. Она — канатоходец. Шаг вправо, шаг влево — расстрел.
— Тебе идёт, — только и говорит Анджелина, прежде чем выйти из комнаты и скрыться за дверью рабочего кабинета. Она знает, что чуть позже он тихо постучится о косяк, и, не дождавшись разрешения, войдёт в кабинет. А после приткнется у её ног и устроит свою взъерошенную голову на коленях мадам, позволив ей любовно накручивать свои длинные алые локоны на белые пальцы. И просидят они так несколько часов, наслаждаясь тишиной и спокойствием, которое дарят взаимные прикосновения рук, пока в парадной огромные напольные часы не пробьют полночь. Потом она снова перережет какой-нибудь проститутке из своего списка глотку и сделает ещё один шаг навстречу нежным объятьям алой смерти.
По ночам, глядя на самозабвенно прильнувшего к ней Грелля, Анджелина нередко думает над неправильностью их отношений. Она знает, что Сатклифф никогда не сможет заменить ей Винсента, что вся его любовь — слепое, фанатичное обожание, а сам он — актёр, ловко подбирающий нужные слова. Но когда он целует её плечи и зарывается носом в цвета огненного ликориса волосы, когда, забываясь, всем телом вжимает её в подушки с такой силой, что трещит кровать, когда, вопреки выбранной роли, обнажает свою душу — Грелль слишком искренен и честен, чтобы играть. И каждое прикосновение его губ — как признание в слабости, признание в позорной любви могущественного жнеца к смертной женщине.
Находясь рядом с Греллем — на улицах Лондона, в постели, на званых вечерах, — мадам Рэд и Анджелина Даллес в одном лице становятся чуточку счастливее. И на этот раз это не иллюзия.
Гладя Сатклиффа по мягким волосам, баронесса всегда улыбается уголками губ.
А ведь она никогда не мечтала вершить чужие судьбы — всего лишь не оставаться одной и быть любимой. Но, оглядываясь назад, она видела свой путь, полный холодного одиночества. Пустая, разбитая, кое-как склеенная собственными же пальцами, с миллионом фальшивых улыбок в рукаве. Оглядываясь назад, она чувствовала, что тупая боль утраты, кровавым следом тянущаяся с самого детства, никогда не покидала её, занозой впившись в самую мякоть души — вернее то, что от неё осталось. Оглядываясь назад, она ощущала себя самым одиноким существом на планете. Одиноким и никому не нужным.
***
Когда Грелль заявился в поместье Барнеттов, она сидела в кабинете своего покойного мужа и, по-мужски раздвинув ноги, пила чистый виски. Поднимаясь по знакомой лестнице, Сатклифф чувствовал себя крайне странно, всё ещё не веря, что несколькими часами ранее видел свою мадам Рэд. Оглушительная волна смешанных чувств настолько выбила его из привычной колеи, что Грелль утратил всякое желание играть, на несколько минут превратившись в настоящего себя, каким не бывал уже более века. Грелль приостановился, оглядываясь кругом: тишина. Подавляя растущее внутри любопытство, он суетливо отмахнулся, убеждая себя, что слуги, должно быть, уже спят, и снова помчался по лестнице вверх, гонимый одним-единственным вопросом: разве мёртвые возвращаются с того света? Он и так знает: только в исключительных случаях. И несмотря на таящийся в недрах души первородный ужас перед неизвестностью, Грелль с нетерпением ждал того момента, когда он либо увидит саму мадам, либо её призрак — и уже не так важно, что именно. Её плаща и портретной миниатюры в нагрудном кармане ему всегда было мало. Те несколько секунд, за которые Грелль добирается до дверей кабинета, кажутся ему целой вечностью. На этот раз он не стучит. На этот раз он не слуга, не дворецкий, не жнец. А просто Грелль. Анджелина встречает его пьяной улыбкой и гробовым молчанием. И Сатклифф теряется, в волнении сжимая в кармане красного плаща увековеченный в дереве женский образ. — Мадам?.. — глядя на неё воочию, он никак не может перестать задаваться этим вопросом — уж больно всё происходящее напоминает прикрытую завесой тайны сюрреалистическую картину. — Здравствуй, Грелль. Присаживайся, если хочешь, — она откидывается на спинку стула и пристально смотрит на него. — Виски? — Сатклифф отрицательно качает головой, с облегчением отмечая прежний, багровый, цвет глаз мадам Рэд, а после медленно бредёт к ней и, вульгарно закинув ногу на ногу, устраивается на краешке рабочего стола, глядя на мадам сверху вниз. — Мне казалось, я вас убил. — Убил, — соглашается Анджелина и делает крупный глоток из стакана. — И, можешь быть уверен, возвращаться я не планировала. Но так уж вышло. — Где все слуги? — Хорошие слуги, как и дворецкий, покидают поместье вместе со своим господином, — мадам улыбается, и в её глазах мелькает прежняя искорка кровожадности. — Никогда не любила попользованные вещи. — Греллю не нужно пояснений, чтобы понять, что сокрыто за этими словами. — Неужели ты напуган? — Скорее обескуражен. — Настолько, что не оставил свою косу смерти на пороге кабинета? — Анджелина усмехается, бросая мимолётный взгляд на пристроенную на полу влажную от дождя бензопилу, и наливает себе ещё виски. — Я поступила необдуманно, вернувшись сюда так скоро. Но мне слишком сильно хотелось снова оказаться дома. — А меня? Вам хотелось увидеть меня? Мадам смотрит на него сочувственно и ласково, как медсестра на своего сумасшедшего пациента, на секунду будто бы задумавшись. Грелль нервничает, видя её легкое замешательство — он ожидал совсем другого, более быстрого ответа. Но когда он получает положительный ответ в виде кивка, напряжение внутри не ослабляется — отклик Анджелины сквозит нерешительностью. — А зачем ты пришёл сюда? — спустя минуту молчания интересуется мадам. — Чтобы убедиться, что я не сошёл с ума. — Ты давно сошёл с ума, Грелль! Странно слышать такое от тебя. — Анджелина громко смеётся, прикладывая к губам полупустой стакан. — И ещё куда страннее видеть тебя таким серьезным. Грелль медленно опускается на колени и, обнимая руками затянутый в тугой корсет женский стан, прижимается к Анджелине. — Я скучал, мадам, — едва слышно шепчет он, полной грудью вдыхая до боли знакомые запахи её тела. — Я тоже скучала по тебе, Грелль. — Анджелина сгибается пополам, обхватывая голову Грелля дрожащими руками и прижимая её к груди. — Пожалуй, даже больше, чем по самой жизни. — И нежно касается его виска губами, оставляя на коже яркий след от помады. — У меня слишком много дел.— Грелль поднимает на неё искрящиеся от подступающих слез изумрудные глаза, и его лицо, наконец, принимает привычное хитрое выражение. — Я могу чем-то помочь, мадам? — Нет, просто уходи. Грелль послушно поднимается на ноги, подхватывает свою пилу и лёгкой походкой идёт к двери, достигнув которой, внезапно оборачивается. С его губ не сходит коварный акулий оскал, а глаза горят восторгом. Мгновение — и он снова актёр. — Вы знаете, что вас хоронили в белом платье с лилиями в руках? — Какая безвкусица. Сатклифф хохочет, довольный её реакцией. — Я ещё вернусь, мадам, можете не сомневаться. Анджелина в ответ лишь снисходительно улыбается: — Буду ждать, Грелль.***
Утром, превозмогая дикое похмелье, Анджелина насильно заставила себя подняться с постели и спуститься в подвал, где лежало четыре трупа: двое слуг, один дворецкий и Оливер Барнетт. От них следовало избавиться до прихода живущей в городе экономки. Мадам недовольно нахмурилась, думая над тем, сколько проблем она учинила самой себе и что без посторонней помощи ей никак не справиться. Тогда, на скорую руку приведя себя в порядок, Анджелина Даллес умело замаскировала все следы вчерашнего разбоя — благо, к грязной работе ей было не привыкать, облачилась в образ баронессы Барнетт и устроилась в рабочем кабинете писать пригласительное письмо Гробовщику — единственному, кто помимо Грелля мог в очередной раз подсобить ей в малоприятной ситуации и кое-что, наконец-то, разъяснить. Мадам неприятно было думать о себе, как о слабой женщине, неспособной разобраться со всеми проблемами самостоятельно, и она всеми силами пыталась себя убедить в том, что за каждым героем всегда стоит таинственный покровитель, и это, в целом, нормальный ход вещей. Но внутри — всепожирающая безысходность, граничащая с пустотой, как гениальность с безумием. За делом мадам старалась забыться, увернуться от пулями пронизывающих её горьких воспоминаний и мыслей о будущем, старалась не думать о красном — как о вечном проклятье червонной баронессы, как о причинах всех её несчастий и главном источнике боли. И за рутиной, за запугиванием несчастной пожилой экономки это получалось, но ровно до тех пор, пока не прибыл Гробовщик с её личной коллекцией маток проституток, заботливо сохраненной в глубинах подвалов похоронного бюро. Мадам Рэд лично встретила Гробовщика и отвела в кабинет покойного мужа, куда белая как мел экономка через несколько минут подала чай. Он не задавал по пути лишних вопросов, для него Анджелина была достаточно предсказуема. — Ваша кровожадность поражает, — оглядываясь вслед прислуге, отмечает жнец. — Находясь здесь, что вы чувствуете? — Скуку, — Анджелина смотрит на фамильный перстень Барнеттов с гербом на тёмном гранате, — и страх. Как долго я проживу? — Вас больше всего заботит этот вопрос? — Гробовщик хихикает по своему обыкновению. — Увы, но утолить ваше любопытство мне не под силу. Я и сам не знаю, что с вами может статься в будущем. Одно могу сказать: поступаете вы крайне неосмотрительно. Если в департаменте прознают про хищение вашей души, то за вами непременно вернутся, мадам. Игры со смертью никогда ничем хорошим не заканчиваются. — Печать проклятья неотступно преследует меня с самого рождения, — на выдохе отвечает Анджелина, — я уже ничего не боюсь. — А следовало бы, с вашим-то стремлением к жизни, — сквозь лукавый смех отчетливо слышится печаль. — Будет очень грустно, если мир снова лишится своей кровавой королевы. — Готова поспорить, вы просто радуетесь росту продаж гробов. Проституток тоже хоронят. — Не без этого, мадам, — Гробовщик широко улыбается и подносит чашку с чаем к губам. — Что вы планируете предпринять дальше? Ваше возвращение в лондонское общество целой и невредимой вызовет множество вопросов, на которые вы не сможете ответить. Люди видели ваши похороны, видели вашу могилу. — И белые лилии в руках, — горько усмехается Анджелина, припоминая слова Грелля. В это мгновение Гробовщику кажется, что декорации к своим прошедшим похоронам её волнуют куда больше, чем неприятности в реальном времени. — Вам понравился мой подарок? Я долго выбирал. — Не смешные у вас шутки. — Просто люди слишком серьёзно относятся к жизни. Так что же? Как вы планируете вернуться в прежнюю колею? — Для начала я хочу встретиться с племянником. — Граф Фантомхайв будет крайне поражён вашим возвращением. Не думаете, что он сдаст вас полиции? — Нет, — Анджелина качает головой, — это опорочит имя нашей семьи, а он не пойдет на такой рискованный шаг. — Ради графа вы перестанете убивать тех женщин? — мадам Рэд задумчиво склоняет голову. — Вы готовы снова разочаровать господина Сатклиффа? — Знаете, я всё чаще задаюсь вопросом, откуда вы столько знаете. Быть может, вы и есть Бог? — Я всего лишь предельно наблюдателен, — Гробовщик пожимает плечами. — Но неужели вы только за этим пригласили меня в поместье? Или, быть может, вам нужна помощь с теми трупами в подвале, от которого экономка сейчас никак не может найти ключей? — мадам поднимает глаза и видит зажатые между длинных, увенчанных чёрными ногтями пальцев Гробовщика круглые головки отпирающих замки стержней. — Ещё чуть-чуть, и я признаюсь вам в любви. — Однако, мадам, шутки у вас тоже не смешные. — Ну что же вы, — Анджелина язвительно ухмыляется, — я совершенно серьёзно. — Боюсь, согласившись разделить вашу любовь, я не смогу избежать участи быть разрубленным пополам пилой господина Сатклиффа. — Гробовщик всматривается в лицо баронессы сквозь чёлку. — Вы так быстро меняетесь, мадам, и это так интересно наблюдать. Как человек вы страшно предсказуемы. Но когда вы — мадам Рэд, вы становитесь самой безумной актрисой в этом гнилом театре. Прекратите себя обманывать и признайтесь самой себе, что не сможете больше жить нормальной жизнью, не сможете жить прошлым. Не врите, что вам нравится эта боль. Я вижу, как вы хотите избавиться от неё. И вижу, что вы уже что-то задумали. Я ответил на все интересующие вас вопросы, так, может, вы ответите на мой? — Гробовщик выдерживает долгую паузу, слыша, как скрипит фарфоровая чашка в напряжённых руках Анджелины. — Что вы планируете делать дальше? — Играть. — Баронесса встаёт и обходит стол, подходя к своему собеседнику до неприличия близко. Гробовщик позволяет ей тонкими пальцами отодвинуть серебряную челку в сторону и заглянуть в свои горящие жёлто-зелёным золотом глаза. — Но вы и так это знали, верно? — её взгляд невольно скользит по неумелым швам, пересекающим добрую половину лица мужчины. — И как, вы удовлетворены ответом? — Более чем, — секунду они смотрят друг другу в глаза, а потом Гробовщик отстраняется и поднимается на ноги, вновь прикрывая волосами лицо. — Если вы пообещаете больше не совершать необдуманных действий, подвергая себя опасности, то я, в свою очередь, поклянусь защищать вашу жизнь до последнего. — И когда я из доктора превратилась в пациента? — Анджелина улыбается в пустоту и кивает. — Я согласна. Что ж, а теперь, полагаю, нам пора заняться делом? — и принимая услужливо предложенную Гробовщиком руку, мадам Рэд понимает, что только что заключила сделку с самим дьяволом.***
Вопреки своим принципам, Анджелина не жалела убитых ею слуг и барона, воспринимая этих людей не иначе как очередное препятствие к достижению своих целей. Однако, лёжа в нерасправленной кровати, она никак не могла выкинуть из мыслей искажённое отчаянием лицо пожилой экономки — слишком любопытной и настырной для того, чтобы её можно было спокойно отпустить. Гробовщик закопал трупы прислуги на заднем дворе поместья и, убедившись, что в доме не осталось ни намека на ночное происшествие, вернулся в город, напоследок пообещав навестить Анджелину следующим утром. К тому времени она должна была хорошенько обдумать план своих действий: таинственное исчезновение юного барона Барнетта не останется незамеченным. Наверняка в Лондоне уже успели задаться вопросом, куда он мог запропаститься. Мадам выдохнула и перевернулась на спину. По полупустой комнате гулял сквозняк: он порывисто сметал с одного-единственного туалетного столика листы газет и нёс их через открытую дверь в коридор, на ходу раскидывая по полу. Племянник покойного барона Барнетта вынес практически всю мебель из её спальни, оставив двухместную кровать из красного дерева и трюмо с овальным зеркалом в позолоченной оправе. Не пожалел даже углового карминового дивана, доставленного из центральной Италии. За окном давно стемнело: дневное холодное солнце спряталось за чёрными облаками; и весь повседневный мир растворился в удушающей влаге сурового ноября. Несмотря на охвативший её озноб, Анджелина не спешила закрывать окна. В безлюдном особняке она чувствовала себя тем самым привидением, и пронизывающий до костей холод служил самым уместным образовавшейся пустоте аккомпанементом. Окружающая тишина была по-настоящему мёртвой. — Не боитесь простыть, мадам? — раздался треск оконных рам и скрип старой задвижки. — Ты поздно, — Анджелина, превозмогая тягучую боль в мышцах, садится на кровати, ловя на себе пристальный взгляд ядовито-зелёных глаз — в темноте они светятся, как крупицы белого фосфора. — Я же обещал прийти. А вы обещали ждать. Она не замечает, как Грелль оказывается рядом. — Сними плащ, — приказывает Анджелина не терпящим возражений тоном, на расстоянии безошибочно угадывая характерный запах крови. Сатклифф послушно сбрасывает с плеч орошённую алыми пятнами накидку и растягивается рядом на кровати, приникая горячими губами к женской руке. Поддавшись сиюминутной слабости, мадам открывает рот, чтобы попросить его остаться этой ночью с ней, но вовремя себя одергивает: Грелль не уйдёт. Ему, как и ей, некуда идти. И словно прочитав эти мрачные мысли, Сатклифф тянет Анджелину вниз и теснее прижимается к ее плечу, сминая руками тонкие ткани ночного халата. — Не вздумайте бросить меня в этот раз, мадам. Боюсь, второго предательства я пережить не смогу. — Анджелина внезапно выворачивается из его объятий — отстраняется с громким болезненным вздохом, будто за эти несколько секунд они успели спаяться кожей, и заливается громким безудержным смехом. На мгновение Грелль замирает, ошарашенный тем, что его слова не были восприняты всерьёз, после чего в порыве бешенства грубо валит Анджелину на кровать и нависает сверху, жадно впериваясь взглядом в искажённые злорадным хохотом точёные черты лица. — Как жестоко — смеяться над чужими чувствами. — И когда он крепко сжимает её запястья, мадам Рэд понимает, что наутро её кожа будет расписана под гжель невыносимо болезненными синяками и темными кровоподтеками. Грелль целует ее жадно, исступленно, кусая и тут же зализывая наливающиеся кровью отметины влажным языком; прихватывает острыми зубами ключицы, скользит горячими губами по белой шее и вздувшейся фиолетово-синей жилке на виске. Под напором колючих поцелуев Анджелина чувствует, что перестаёт быть самой собой, чувствует, что давится раскалённым воздухом и плавится, подобно свече, в его блуждающих по округлым бедрам и животу руках, как целиком и полностью, без остатка, всем своим существом растворяется в Грелле, в его заразном опьяняющем помешательстве, от которого внутри порывисто расцветает нарастающая волна сладкой истомы, затрагивая каждую клеточку, каждый миллиметр тела. Грелль — её персональная болезнь. Её рак, её опухоль, слишком глубоко засевшая в сердце. Анджелина касается кончиками пальцев его мягких губ, острых скул, подбородка, целует невыразимо нежно и трепетно, вкладывая в это прикосновения всю страсть, на какую только способна, забывая на соизмеримое с самой вечностью мгновение обо всем на свете. О родной сестре, о Винсенте, о племяннике, о треклятых проститутках и крадущейся за ней по пятам кровавой смерти. В этом насквозь прогнившем мире есть только она и Грелль. Есть только эта ненормальная привязанность, это едящее глаза сумасшествие, намертво связавшее их вместе и неумолимо тянущее в самые недра ада. И если любовь к Греллю, к его изнутри разъедающему безумию — это проклятье, Анджелина готова пуститься по все тяжкие, готова быть трижды проклятой и захлебнуться в собственной крови — лишь бы позволить себе любить и быть любимой. И ради того, чтобы Грелль снова оказался рядом, снова пылко и честно признался в своих сумбурных чувствах, стоило разок умереть.
