Смальта

Если бы Петра спросили, какого цвета Москва, он не размышлял бы ни минуты. Москва Белокаменная, Москва Златоглавая… Ха! Москва алая. И воплощение ее алое. Как всполох дикого пламени, как еще теплая кровь на лезвии сабли, как мгновенно лишающее разума старое вино. Петербург таким и помнил Михаила с первых встреч – горяще-алым, словно жар-птица. Шитый золотом польский кафтан бордовой парчи, сидящий по фигуре куда ладнее жюстокора. Украшенный диковинным узорочьем из мелкого речного жемчуга воротник высокий, а Москва горделиво держит голову еще выше. И выглядит он оттого так величаво, монументально даже, что Петр, прежде не видавший парадного русского платья, этим почти обманывается. Плотно охватывающий талию бархатный алый кушак отрезвляет: да он же тонок что лисица! Всего тела и есть, что тяжелая шуба из чернобурки с длинными, покачивающимися у самого пола рукавами. Рядом с Петром Алексеевичем и вовсе мальчишкой будет… Но стоит царю войти, красные сафьяновые сапоги с крепким высоким каблуком целят в него своенравно вздернутыми мысами без малейшей робости. Да что там – с недовольством! Как будто это не Москва пренебрегает царским указом носить европейское платье, а Петр Алексеевич пред ним провинился… Питер украдкой взглянул на Москву, беседующего с Чоглоковым за картами. Куда все делось?.. Исправнейше подобранный по всем модам костюм в приятной, но совсем не броской гамме жемчужно-белого и золотисто-кремового. Мягкие манеры, почти правильный французский, исполненный благодушия взгляд, ко всем ласковый, а потому отстраненный до холодности. Разве что табакерка никогда не появится в руках. Да еще, хоть шея давно не в футляре высокого воротника, а глухо замотана платком, подбородок по-прежнему вздернут для взгляда свысока, а среди перстней таится старинный яхонт… Петр тряхнул головой и отвернулся. До чего дошел со скуки – Москву разглядывает. Еще и тоскует по временам, когда Михаил неприязни при себе не держал! Хотя тут затоскуешь… Отправила Елизавета Петровна с великим князем – дескать, полезно будет Первопрестольную почтить… Будто Москве есть до него дело! Великий князь занят безделицами. Великая княгиня жалуется на дурное размещение (не из-за близости ли покоев великого князя?) и читает «Историю Германии». Императрица больна. Чоглоковы богаты на выговоры… Петербург поймал себя на том, что, задумавшись, снова стал смотреть на Москву. И, видно, смотрел пристально, потому что Михаил почувствовал взгляд и поднял на него глаза. Вот куда все делось. В эти глаза. Они смотрят на него как на всех – ласково, внимательно… Но отнюдь не отстраненно, а с не сразу ощутимой пронзительностью. Ало. От молчаливой обиды, холодящей горло жаждущим крови клинком. От раздражения, багряными углями тлеющего в потемках души. От насмешливого вызова, цепляющего мягко, незаметно, словно медовая сладость токайского, а после вдруг хлыстом бьющего наотмашь. Воодушевленный открытием, Петр широко улыбнулся. Москва холодно вздернул бровь. Алый жар взгляда ничуть не погас.