Смальта

Лето выдалось жарким. Болота горели, и прогорклый дым доползал порою до самой Первопрестольной. Затягивал улицы грязно-белым туманом, стелился в низинах… Лишь к рекам не решался подступать – те разгоняли гарь своим студеным дыханием и продолжали задумчиво переглядываться с лазурным небом. Москве из-за окрестных пожаров было непрестанно душно. Даже здесь, в Петербурге, где он под утро мерз всегда! Проснулся он оттого раньше обыкновения, когда рассветать в мире и не думало. Умывание холодной водою несколько успокоило разгоряченную кожу, неспешный туалет привел в порядок мысли. Сумерки за окном к тому времени поредели, и среди полупрозрачных перистых облаков пролегли первые отблески встающего солнца. Михаил разглядывал их, застегивая жилет. Красивые. Такие б да акварелью, чтоб передать всю воздушность и эфемерность зачинающегося утра… Вздохнув про себя, он постоял еще немного у окна. Спешить ему было некуда – вчера отправил губернатору в Москву пакет, теперь собственных дел не предвидится еще день-два. Разве что придет какая телеграмма… Но если и придет, никак раньше восьми-девяти ее не доставят. А тут, у Петербурга, дел мало: Питер в отличие от России отбывает куда-то редко, все у него в доме живет по разумно заведенному порядку. Корреспонденция не копится, все распоряжения на утро отдаются с вечера и перемен нежданных не бывает. Всего и можно сделать, что сходить проверить, не принесли ли вчера, пока их не было, каких конвертов или записок – Петя после службы в кабинет не заглядывает. Решив так, Михаил туда и отправился. Кабинет встретил его сосредоточенной тишиной, в которой тонуло тиканье часов. Массивный стол темного дерева был почти пуст – Петр залежей бумаг вперемешку с писчими принадлежностями и случайными вещицами не любил. На углу обтянутой кожей столешницы, где обычно оставлял дворецкий поднос с письмами, было пусто. Остановившись в дверях, Москва почти с минуту смотрел на нее, но никаких конвертов и карточек там не появилось. Разочарованно выдохнув через рот, он обошел стол по широкой дуге и прильнул плечом к стене у окна. Облаков стало больше, но они и не думали затягивать все светлеющее небо. Солнечные лучи расстилались теперь по сдержанной, приглушенной синеве полосами румяного золота. До города они пока не добрались, и тот казался поэтому крепко спящим. Михаил охотно просидел бы все утро, созерцая эти постепенные изменения за чаем, но все слуги еще спали, и будить их казалось немилосердным. А при мысли о том, чтобы совладать с огнем самостоятельно, становилось неуютно до бессильного раздражения. Да и привык он уже как-то, будучи в столице, дожидаться к завтраку Петю… Маясь без дела, он бесцельно обошел несколько комнат, пока, наконец, не наткнулся в одной из них на Петины художественные штудии. Этот «автопортрет» с видом Петропавловской вдали Петербургу вот уже полгода недосуг было довести до ума. По правде сказать, Питер не особенно и стремился – выполнив детальный, чертежно-точный рисунок и скупо наметив на холсте колер, потерял к картине интерес. Стало быть, не обидится, если он немного… добавит цвета. Раскрыв все окна, чтобы утренняя прохлада избавила его от вновь набирающего силу ощущения духоты, Москва занялся красками. Поначалу выходило ладно. Под аккуратными мазками кисти плоская бледная панорама обретала множество форм и оттенков, оживала… А потом Михаил резко отложил кисть и, критически посмотрев на работу, задумался. Чего-то не хватало. Чего-то очень Петиного, отличающего его ото всех остальных городов. Пролегающего незаметно среди черноты воды и светлоты неба в ней и в вышине, среди роскоши дворцов и парков, булыжников мостовой и лабиринтов дворов… Больно жидко набранная светлая капля вознамерилась потечь. Михаил бездумно остановил ее не кистью, а пальцем, и погладил холст, размазывая краску по форме колонны. Краска под его касаниями смешалась с предыдущим слоем и приобрела более холодный оттенок. Стальной. Почти как небо Петербурга в облачный, но погожий день, когда ни кусочка небесного не видно, но завесь облаков так легка, что город наполнен светом и туман вдали почти режет глаза сиянием. Или как… Петины глаза. Такие серьезные, проницательные, с прямым взглядом… Но не с глупой, наивной или наглой прямотой, а исполненной достоинства, твердой, как… Как эта новомодная архитектура, когда строят из стали, стекла и бетона и все нутро, которое раньше непременно бы скрыли за мрамором и росписями, оставляют открытым. Напоказ, как достоинство. Вот и Питер так: улицы петлями выгибать не буду и голову вам кружить не стану – вот вам тотчас вся подноготная, мосты, решетки и фонари литые, мне таить нечего. А от этого голова вернее всего и кружится. Целое видно, а конструкцию попробуй, пойми. Увлеченный этими мыслями Москва, отчего-то не решаясь обтереть палец от краски, скользнул им по гребням речных волн, о которых любой моряк бы посмеялся, что это рябь какая-то, а не волна. Но, конечно, не Петя, хоть в его глазах северной, глубокой морской синевы со стальным же отсветом ничуть не меньше. Он-то знает, что речная вода морской опасней: в море люди идут, зная, что их там ждать может, наготове, а река себе на уме, никогда не скажешь, как себя поведет. В ней тоже сталь разлита, где небо целовало. Под короткими, порхающими касаниями самого кончика пальца, на котором краски почти не осталось, на воде протянулись тоненькие блики, сразу сделавшие воду… водянистее, текучее. Довольный неожиданным результатом, Москва снова взялся за кисть, но не для того, чтобы писать, а чтобы перенести с палитры на кончики пальцев нужные краски.

***

- Я уж думал, ты в Летний гулять ушел. Москва, под касаниями которого на небе и самых высоких шпилях начинали золотиться солнечные лучи, улыбнулся. Он, конечно, почувствовал, что Петя рядом. Как не почувствовать, когда город, прежде ненавязчиво лелеявший тебя в дуновении прохладного ветерка, в одночасье будто придвинулся и охватил тебя всеми своими улицами, но не давя тяжестью камней, а как бы заключая в крепкие объятия? Но ни ощутив приближение Петербурга, ни расслышав шаги, отрываться от своего занятия он не стал. Петр взглянул на холст через его плечо: - Вот так так! - Никакого почтения к художественному ремеслу, - усмехнулся Михаил, намекая, что не будет в обиде, если Питер сочтет сие дикостью. - К ремеслу – нет, - согласился Петербург, - а по отношению к искусству это лучший поклон. Москва, не ответив, потянулся протереть пальцы ветошью, чтобы нанести капельку более чистого цвета. Питер, наблюдая, мягко опустил руки ему на плечи. Жест совсем не обязательный, да он мог бы и просто встать рядом, чтобы лучше видеть, а не глядеть из-за него, но Пете хотелось так. Сказать по правде, Михаилу тоже. Кончики пальцев, едва касаясь, практически самыми ногтями прочертили шпиль Петропавловского собора и уверенно огладили барабан. Руки Петра плотным кольцом обвили талию: - Не вздумай так выписывать другие города. - А что такое, Петр Петрович? – невинно спросил Москва, проводя солнечные лучи ниже, по скату золотой колокольной крыши. – Неужто ревновать будете? - Безумно, - подтвердил Петербург. От этого единственного слова, произнесенного у самого уха, отчего-то пробежали по спине мурашки. Михаил в одно касание сразу нескольких пальцев обозначил ангела на шпиле, отнял руку. Отставив ее в сторону, чтобы ненароком ничего не испачкать, откинулся всем телом в объятия Петра: - Другие – никогда. Этого заверения было достаточно, не обязательно было говорить что-то еще. Но Москва чувствовал, что хочет, что вертится что-то на языке. Что-то очень важное и проникновенное, чего он, пожалуй, никогда не говорил. Вертится, просится, а слова, с которыми он привык управляться играючи, никак не подбираются. - Зачем мне другие, - начал он на пробу и обернулся на Петю, - когда есть ты?