Смальта

В полуденном зное звонко стрекотали кузнечики. Лето будто и не думало уходить, хотя ночи уж были стылыми, и рано поутру изо рта шёл белёсый пар. Из травы вдруг вспорхнула пташка и бросилась в кусты. Конь прянул ушами, вслушиваясь в неожиданный звук. Нижний Новгород погладил его по широкой морде: — Что, Буян? Любопытно? Буян фыркнул. Лицо овеяло тёплым дыханием. Ярослав, усмехнувшись себе под нос, обошёл коня и, напоследок слегка похлопав его по чёрному боку, вышел из стойла. Он думал подняться в свою светлицу — покуда государь от матушки не вернётся, охоты всё одно не будет, — да увидел краем глаза, что на гульбище мелькнул красный польский кафтан — вроде как у сокольничего, но не алый, как калина, а темнее, с толикой царского пурпура. И не бархатный, — этого он уж не видел, но знал, — а из сияющей на солнце парчи и с золотыми петлицами вместо государева герба на груди. Споро взбежав на высокое крыльцо, он в три широких шага пересёк просторную площадку и успел оказаться на гульбище как раз в тот момент, когда Москва уж дошёл до угла и вот-вот скрылся б из виду, — а там поди, сыщи его в комнатах, когда он на месте токмо при царе покойно и сидит! Услышав топот, Михаил заинтересованно обернулся, — и развернулся к нему лицом, останавливаясь: — Ярослав Юрьевич. Нижний Новгород, прибавив шаг, поравнялся с ним и склонился в почтительном поклоне. — Здравствуй, Михаил Иванович, — поздоровался он и бросил взгляд на руку, которую Москва, дожидаясь его, опустил на широкий золотисто-жёлтый кушак. — Окажи милость. Губы столицы дрогнули в снисходительной усмешке, но ладонь Михаил протянул. Белая, с точёными пальцами в тяжёлых перстнях, та уж не имела ничего общего с костистыми птичьими лапками, которыми изморённый голодом Москва хватался за него после штурма Кремля, но былой холёности ей ещё не доставало — изрядное стольный град потерпел опустошение, откуда там телу взяться… Ярослав, опустившись на колено, припал губами к тощей кисти, придерживая её бережно, как к величайшее сокровище. Она таковым и была — как только стала рука Москвы налагаться на грамоты, ходящие при дворе, как принялась сызнова опускаться на подлокотник царского кресла в очищенной от ворья думе, пока Москва, склонившись к Михаилу Фёдоровичу со своего стольца, советует царю, — тише и короче всех бояр, да стократ вернее, — так стал возвращаться после смутного погрома покой и порядок. Он за единый палец б с той руки дал собственную голову на отсечение, а Москва, едва он выпустил его ладонь, руку небрежно вскинул и заломил на затылок пышную соболью шапку с пером. — Ох и солнце сегодня… — он окинул взглядом травяное море, совсем не колеблемое ветром. — Скорей б тут Михаил Фёдорович всё засадил, как собирался. Ни тени, чтоб укрыться! — Здесь славный сад разбить можно, — согласился Нижний Новгород, — а пока… Милостив будь, град-столица! Дозволь с тобою на поляне малиной угоститься. Михаил, стрельнув в него смешливым взглядом, важно надул губы: — Ишь, шустрый какой! А не отошла малина-то? — Дык у тебя тут такой бор дремучий, что она едва дозрела, — заметил Ярослав и заверил: — Полную поляну вчера видал. — Ну, ежель полную… — опустив ресницы, благосклонно протянул Москва и заключил добродушно: — Идём тогда. И, не мешкая, двинулся к крыльцу: — Токмо недалече! Государь сказал, завтра лов. Сбираться надо. — Верно я сделал, что Буяна в поле не повёл, — отозвался почтительно отставший Нижний Новгород. — Будет ему поутру раздолье. — А сокол-то у тебя есть, свет ясный? — обернувшись на ходу, подначил Москва. — Кречет, — ответил Ярослав. — А я ястреба на зайца натаскал, — обронил Михаил. Нижний Новгород уважительно вытянул лицо. Ястреб — птица своенравная. Такого научить великого мастерства умение надобно. — Стрелой летит, — похвалился Михаил. — Царевич теперь за мной ходит, подарить просит. — А ты что? — поинтересовался Ярослав. — Может, и подарю, — подумав, отозвался Москва. — Ежели грамоту прилежно учить будет.