Вечное прощение и вечное прощание

Белла сидела на ступеньке крыльца, обняв колени и задумчиво глядя на мшистую каменную дорожку, что вела от калитки до дома. Розовые солнечные зайчики дрожали на каменных плитах и, мигая, застревали в серебристо-изумрудном мху. Ветер запутался в светлых девичьих волосах и в отместку пустил морозную дрожь по белым худым плечам. Белла обхватила себя руками и случайно задела вспотевшей ладонью раненое плечо. Поморщившись, она облизнула указательный палец и стала тереть им саднящую рану в надежде унять боль, но сделала только хуже — порез снова стал кровоточить. Изабелла глубоко вздохнула и с опечаленным выражением уставилась на ранку: ей стало так жалко себя, что она готова была разрыдаться. Она устало прикрыла глаза. Вновь подул ветер, принеся с собой воспоминания угасающего дня: бронзовая кожа, ярко выделяющаяся на фоне мутно-серого небесного полотна, подведённые углём янтарные прозрачные глаза и покачивающаяся на ветру взлохмаченная прядь — этот мужчина источал тепло, от него пахло ультрафиолетом и сладкими пряностями, и пусть взгляд его не сулил ничего кроме несчастий, зато в объятиях хотелось утонуть навсегда. «Он меня не знал, но всё равно жертвовал своей жизнью, в одиночку бросился усмирять этих безумцев, — думала Белла, и тепло разливалось по её телу, отдаваясь приятными покалываниями на кончиках пальцев. — Я ошибалась на его счёт, отнеслась с предубеждением. Внешность оказалась так обманчива! Есть в нём что-то дикое и необузданное, но он оказался благороден, как самый настоящий асгардец. Хотя совсем не ясно, кто он на самом деле. И имени моего не спросил… Вот и не буду о нём думать, всё равно ничего такого не произошло. Я ведь не глупенький нежный цветочек, который живёт лишь помыслами об интересе или взаимности какого-то там мужика! Подумаешь, сильные руки. Ну, да, он совершил достойный поступок, он молодец. И до дома проводил, каков джентльмен! Не проводил ведь — на руках донёс… Всё равно, к чему столько терзаний? Было и было. Главное, что жива и здорова. А на него плевать. Ох, душу дьяволу могла бы сейчас продать за смартфон и доступ к Фейсбук! Я бы по привычке устроила «эмоциональный карнавал» в общем чате, после которого Марти позвал бы меня в бар, чтобы упиться до потери пульса, а Сэм организовала бы группу «психологической помощи», рассказывая о своих новых похождениях. Как же мне не хватает вас, ребята, кто бы знал! Но всё-таки интересно, надолго ли он здесь? Нужно поблагодарить. Из вежливости. Имя ещё такое странное — Эрланд. Если не ошибаюсь, оно означает «чужестранец» и едва ли настоящее, скорее, прозвище». Белла помотала головой, желая как можно скорее отогнать непрошеные мысли, встала с крыльца и неспешно пошла на задний двор — повреждённая лодыжка всё ещё напоминала о себе ноющей при ходьбе болью. На заднем дворе располагался небольшой садик с пионами, семена которых Белла взяла с собой из дома: много лет назад она вместе с отцом сажала точно такие пионы на клумбе перед домом — последнее яркое воспоминание о нём, — но во время битвы за Нью-Йорк клумба была разрушена. «Надо было Локи за клумбу предъявить, — с усмешкой подумала она, — пусть бы сам и ковырялся в земле с рассадой!» На скамье, что стояла за палисадником, лежала коробочка, завёрнутая в белую бумагу и перевязанная тонкой зелёной лентой. Изабелла не сразу заметила посылку, увлечённая поливкой цветов: она запрокинула голову, чтобы убрать с лица выбившуюся прядь, и заметила, что на скамье что-то лежит. Уже через мгновение она очутилась рядом с загадочным посланием и, отряхивая ладони, стала разглядывать коробочку, к которой прилагалась записка: изысканная плотная бумага, изящный угловатый почерк. «Надеюсь, угощение хоть немного скрасит этот ужасный день», — гласил текст. Лицо Беллы озарила улыбка: «Подумать только, торговец, а какие манеры! Опять ты удивил меня, чужестранец». Развернув бумагу, Изабелла увидела диковинную шкатулку из тонких металлических листов со стеклянной крышкой, под которой красовались причудливые конфеты с разноцветным шоколадом, замысловато украшенные орехами и вафельной крошкой. Белла села на скамью, поставила коробочку на колени и с детским задором похлопала в ладоши, тут же запихав в рот сразу три штуки. Смеясь над собой, она с трудом пережевывала сладкое угощение и одновременно прикрывала рот рукой, как будто рядом был невидимый компаньон, и она перед ним стеснялась своей забавной жующей челюсти. Мёд и карамель, шоколад и нежное желе — всё смешалось в нелепую радугу вкусов, которая однако дарила сказочные эмоции. Особенно сладко в них было то, что подарил их отважный спаситель, который оказался ещё и очаровательным заботливым романтиком. Усталость и свежий тяжёлый воздух убаюкивали, маня в царство сновидений. Изабелла в полузабытьи вошла в дом и поднялась на второй этаж, в свою комнату. Не найдя сил, чтобы снять пыльное платье и умыться, она рухнула на кровать, крепко прижала к себе подушку и через мгновение уснула. Во снах она видела Локи, и сны эти были невероятно живыми и яркими, почти осязаемыми пёстрыми картинками: Локи жадно целовал её на диване в библиотеке, распутно услаждал в саду в образе бога Аида, а затем спасал от уличной потасовки вместо Эрланда. А она за это благодарила его: сидела на коленях перед троном, а Локи вальяжно и бесстыдно восседал в полном боевом облачении, в своём грозном рогатом шлеме, с широко разведёнными коленями и, запрокинув голову, тонул в экстазе от её горячих ласк. А после они лежали в скомканных простынях, в блаженстве сплетённых разгорячённых тел, пронизанных истомой, неудержимо стремясь к вершине удовольствия. Ни стыда, ни страха, ни ненависти — ничего, кроме жгучего желания. Изабелла хотела объять Локи каждой клеточкой, отдать всю себя без остатка, а потому всё крепче прижималась, сцепляла руки на его шее и неустанно смотрела в плутоватые зелёные глаза, ярко контрастировавшие с белизной скалящихся зубов. «Как мне мила твоя тьма, — нежно шептала она, — и твоя гадкая ухмылка тоже». Проснулась Белла поздно, во второй половине дня. Пробуждение было, как после пьянки: ватная голова и ощущение похмелья, словно одурманил кто-то. Провалявшись в постели больше часа, она с мученическим лицом встала и спустилась на первый этаж, где располагались гостиная и кухня. Удивительным образом этот дом соединял в себе две совершенно разные культуры, он был одинаково как асгардским, так и земным: богатое убранство, вроде позолоченного дивана и резного комода, перемежалось с торшером в шотландскую клетку или самым обыкновенным холодильником. Электрические приборы, без которых мидгардские обитательницы дома не могли представить свою повседневность, работали и заряжались благодаря специальным электрическим панелям, которые теперь без труда можно было достать у межгалактических торговцев за весьма скромную цену — они считались устаревшей технологией. На стенах факелы освещали рамки с фотографиями и подвешенные в горшках цветы, а на роскошном обеденном деревянном столе лежал ноутбук. И при всей, казалось бы, заведомо известной дисгармонии, вещи эти поразительно сочетались и даже дополняли друг друга. Белла спускалась по лестнице медленно, держалась за стену и перила одновременно, боясь в любой момент потерять равновесие. От орущей на весь этаж музыки зазвенело в ушах, и Белла снова схватилась за голову, проклиная мамину привычку всё делать под музыку, начиная от уборки и заканчивая готовкой, которая, к слову, не давалась ей совершенно. — Прорезались твои британские корни или сегодня просто день «Smokie»*? — прищурив один глаз, Белла нагнулась к ноутбуку, чтобы убавить громкость. — Мама, пепел! Повернувшись в сторону кухни, она увидела, что её мать варила кофе с зажатым в зубах мундштуком, совершенно забыв стряхнуть пепел с сигареты, и тот, отломившись, упал точно в турку. Изабелла прикрыла ладонью лицо и помотала головой. — Леди Кари Кэлхоун, жена Финна Гаральдсона, где ваши манеры? — Белла подскочила к матери и вынула мундштук из её зубов. — Ты бы хоть смотрела, что делаешь, — сокрушалась она, подавляя неконтролируемый смешок. — Ты чего орёшь с утра? — немного грубоватая манера речи была отличительной чертой этой совершенно неласковой, но до боли очаровательной в своих беспардонности и непосредственности женщины. — Кстати, уже и не утро давно. Не с той ноги встала? И на кой ты мою музыку вырубила? — Кари не стала дожидаться ответа, тряхнула кудрявой тёмной головой и, совершенно забыв о кофе, прошла в гостиную, чтобы прибавить громкость. — Это ведь «Needles and Pins»**, — она многозначительно посмотрела на дочь, — вы с отцом её на твой десятый день рождения пели в караоке, помнишь? — Ага, помню, — ответила Белла, сняла с электрической плиты турку и вылила содержимое в раковину, — папа всё равно не любил «Smokie», мы эту песню для тебя пели. А ты так напилась, что до машины он нёс тебя на плече. — Опять она ворчит, — Кари закатила глаза. — Не ворчу, наоборот смеюсь! — Белла с вымученной улыбкой посмотрела в ответ. — Я спала плохо, — глубокий вздох, — отвратительные сны снились, мам, просто омерзительные! И сегодня такое состояние, словно мы с Марти всю ночь зависали в каком-нибудь замшелом баре и пили дешёвое пойло. Не знаю… будто опоили, голова по швам трещит. — Ох, Беллз, если бы я умела готовить, то сделала бы тебе глазунью, — Кари вернулась в кухню, взяла мундштук и вставила в него новую сигарету. — А что, давай я сделаю? — она округлила глаза и со всей серьёзностью уставилась на дочь. — Давай? — Спасибо за заботу, мам, но лучше принеси аспирин. Если он у нас ещё остался, конечно. Знаешь, эти асгардские пилюльки мне совсем не помогают. А поесть я сама приготовлю. — Господи, как мне с тобой повезло, булочка, ты даже не представляешь! Я ведь такая несуразная мамаша… — Мама, хорош себя ругать. — … после смерти твоего отца у меня совсем руки опустились, ничего не могла толком сделать! Помнишь, я ужин спалила, а ты, мелкая пигалица, подошла ко мне и говоришь: «Мамочка, давай лучше я буду готовить, я умею». Да я бы без тебя и недели не прожила. — Зато ты у меня красавица, — Белла обняла тотчас смутившуюся Кари, — а ещё ты всегда была предана своей любимой археологии, таких профессионалов ещё поискать надо! — Ой, да ну тебя, — Кари окончательно смутилась, нехотя высвободилась из объятий дочери и пошла в спальню, — пойду лучше аспирин посмотрю. Обхватив себя за плечи, Белла с восхищением следила за грациозными и женственными движениями Кари, которая даже в свои сорок девять казалась ей воплощением телесного совершенства: осиная талия, накачанные мышцы, величественная осанка — если бы не буйный нрав, отсутствие изящных манер и красная помада, то она вполне бы сошла за асинью. Изабелла иногда с сожалением думала о том, что внешностью пошла в отца: невысокая, худенькая, с тяжёлой челюстью. Чтобы компенсировать связанные с наружностью комплексы, Изабелла с детства много читала, а повзрослев, заинтересовалась искусством, в особенности декоративно-прикладным. А после Нью-Йоркской трагедии и инопланетного вторжения, когда все силы жителей города были брошены на разбор завалов и облагораживание кварталов, она поняла, что реставрация — это то, чем она хотела бы заниматься в далёкой перспективе. Именно в тот год пятнадцатилетняя Белла начала вовсю трудиться ради получения гранта на поступление в европейский институт дизайна в Италии, даже учила итальянский язык. Отправляя дочь в другую страну, Кари от переживаний чуть не лишилась чувств, до этого она никогда так надолго не расставалась с Беллой, с которой они были очень дружны. А юная Изабелла открыла в себе страсть к познанию чужой культуры и любовь ко всему неизведанному, что отчасти и послужило причиной решения последовать в Асгард вслед за матерью. Головная боль никак не хотела отступать, Белла не стала дожидаться матери и пошла на задний двор, подышать свежим воздухом. Она села на скамью, и взгляд её пал на лежавшую рядом зелёную ленту, которой была завязана посылка от Эрланда. Изабелла, нахмурив лоб, взяла ленту в руки, и чудовищная мысль кольнула её изнутри. Недолго просидев в размышлениях, она нервно встала, направилась на конюшню и неоправданно любезно попросила конюха заложить повозку. Долгая дорога в трясущейся повозке не способствовала охлаждению пыла, а только ещё больше растравляла нервы, усиливала головную боль. — По-твоему, это смешно? Белла, влетев в рабочий кабинет Тора, грубо швырнула на стол перед Локи коробку с конфетами, и те разлетелись в разные стороны, а парочка даже отскочили принцу в лицо, что заставило Беллу побледнеть от пронзившего тело страха, но злость кипела сильнее, заставляя игнорировать всякие опасения. Локи молча поднял глаза и удивлённо уставился на трясущуюся в гневе Изабеллу, насупившую брови и воинственно задравшую подбородок. Он удовлетворённо откинулся на высоком стуле и ухмыльнулся. — Как ты прошла мимо стражей? — не повышая тона, спросил Локи. — Сказала, что я твоя любовница! — выдавив насмешливую, но неубедительную ухмылку, выпалила Белла. — Меня Джейн провела, мы на пиру познакомились, — чуть тише объяснила она, — в Асгарде не так много землян, а миссис Фостер, как оказалось, почти одержима идеей знать в лицо всех «своих». К тому же она была навеселе, и мы неплохо поболтали. — Белла помотала головой, вспомнив, что вообще-то злится на Локи. — Я пришла сюда не праздные разговорчики вести, — отбросив всякий страх, она обошла стол и застыла от коварного бога всего в нескольких сантиметрах, — я требую объяснений! Шаркнув стулом, Локи развернулся к Белле и оглядел с головы до ног; ему понадобилось усилие, чтобы справиться с зудевшим под кожей желанием усадить её к себе на колени. Он стиснул пальцами подлокотники и незаметно глубоко вздохнул в надежде вернуть самообладание. — Объяснений «чего», милая? — вопросительно изогнул бровь. — Скорее, это я должен требовать объяснений такого… всплеска. — Ну, ты и мужлан, — её глаза почернели, — и я тебе не «милая». Что ты мне подсыпал?! Я видела сны, я… Изабелла умолкла, моментально сконфузившись, и покраснела. Она понимала, что её обвинения звучат глупо и безосновательно, пусть она и была абсолютно уверена в своей правоте, но доказать этого никак не могла. Локи испытующе глядел в её раскрасневшееся лицо, упиваясь хорошей шуткой и безнаказанностью за гадкую проделку. А Белла дрожала от обиды и беспомощности, она понимала — эту битву упрямством и силой не выиграть: она закрыла лицо ладонями и разрыдалась. Локи оторопел, это был совсем не тот сценарий событий, на который он рассчитывал, и из-за этого жалобного, тягучего плача он растерялся как мальчишка. — Это была всего лишь шутка, — не поверив в то, что это его собственный голос, вымолвил Локи, и его бросило в жар. Изабелла ничего не ответила, её трясло от горьких рыданий. Это было невыносимо, казалось вечностью. Локи уверял себя, что ему безразличен её плач, что он раздражает его, но в действительности его сердце сжималось всё сильнее с каждым содрогающим воздух всхлипом. Больше ему не хотелось усадить её на колени, ему хотелось заключить её в объятиях, спрятать от самого себя и своих гнусных помыслов, укутать своим плащом — непробиваемым щитом, — и выпить все её слёзы. Он поднялся со стула и с осторожностью приблизился к ней, вперив взор в сомкнутые ладони, прикрывавшие лицо. Мускулы в его теле налились свинцом, мышцы превратились в камень, а лёгкие жгло при каждом вздохе. Локи с нежностью и трепетом сжал в руке хрупкое запястье, — и сердце его остановилось, оборвалось и провалилось вниз живота. — Изабелла… — с трудом вымолвил он, с изумлением обнаружив, что не умер. — Не «Изабеллкай» мне! — отозвалась Белла, одёрнув в испуге руку — её обожгло его прикосновение. — Разве можно ненавидеть сильнее, чем я тебя?.. — Я не хочу, чтобы ты ненавидела меня, — не поднимая глаз, сказал Локи. — Но ты всё для этого делаешь, каждый чёртов раз, когда говоришь со мной, — остудив пыл, ответила Белла. — Сделай одолжение, — она приподняла холодными трясущимися пальцами его подбородок и посмотрела в глаза, — больше не приближайся ко мне и не говори со мной. Я серьёзно, больше никогда.