Вечное прощение и вечное прощание

2017 год, май. — Очень, очень хорошо, Сьюзенн, так и продолжай! Вот это место — просто здорово. Белла, перестань так долбить по долоту¹, хочешь инструмент сломать? Дай покажу. — Как вы учили, так и делаю. — Я так не учил, мисс Кэлхоун. В окно мастерской ворвался морской бриз, поднял пыль с деревянных столов и скульптурных станков, успокоил зуд на вспотевшей горячей коже Беллы. Громко выдохнув, убрала тыльной стороной ладони прилипшие ко лбу короткие пряди, случайно размазала по лицу грязь. Завистливый взгляд в сторону Сьюзенн — лучшей студентки на потоке, любимицы преподавателя по скульптуре мистера Дэвида Кёртиса: «Всю неделю она насилует одно и то же место, работу и на четверть не закончила, а он тащит её на выставку, — раздражённый вздох, — интересно, там она тоже будет втирать, что скоро закончит и просто вкладывает душу? Ни одной работы за весь курс не доделала! — нервная усмешка. — Вечно прогуливает занятия, с ребятами общается свысока, будто мы мусор какой. А я волом вкалываю, ночами засиживаюсь в этой треклятой мастерской, хожу по пятам за мистером Кёртисом, ни разу не опоздала, ни одной пары не прогуляла и что получаю за это? Одни упрёки. Не долби! Ах не долби?» И со всего размаху ударила по долоту киянкой². Несчастный кусок камня с хрустом откололся и со звоном раскрошился о бетонный пол. — Что сказать, — мистер Кёртис с сожалением глядел на разбившийся осколок, — неделя упорных стараний насмарку, мисс Кэлхоун. Получалось, надо сказать, недурно. — Недурно? — Белла с негодованием смотрела на преподавателя. — Вы понятия не имеете, как усердно я работала, а вы… вы!.. Понимала, что перегибает палку, но бессонные ночи и подготовка к итоговым экзаменам здорово расшатали нервы. Кинула инструменты и бросилась за порог. Бежала вдоль берега, пока не выбилась из сил. Остановилась, воздела мокрые глаза в небо и, задыхаясь, шмыгала носом, утирала его испачканной ладонью: она слишком далеко от родного Нью-Йорка, слишком одинока. Белла старалась не тревожить Кари такими пустяками, потому как мать и без того переживала, что отправила дочь в Италию — совсем одну. Обняла себя за плечи, уставилась на бледный, почти бесцветный закат, утопавший в кучевых облаках, туго затянувших горизонт. — Белла! — обернулась: увязая в намокшем песке, за ней бежал мистер Кёртис. Ветер яростно трепал льняную рубашку горчичного цвета и хлопковые тёмно-синие штаны, взлохматил чёрно-седые волосы. — Как маленькая, ей-богу! Всё же хорошо получалось, ну зачем было камню-то свой характер показывать? Он ни в чём не виноват. — Она говорит, что у меня нет стержня, — слёзы покатились по холодным щекам, защипали кожу. — Кто говорит? — Сьюзенн. — Всхлипнула. — Она права. Я ничто! Никогда не смогу, как она. — Нашла, кого слушать, — усмехнулся мистер Кёртис. — Но она же лучше меня, вы потому ведь и берёте её на выставку. — Она не лучше, Белла, а дотошнее. Знаешь, необязательно быть гением, чтобы чего-то стоить. В нашем деле очень высоко ценят отличных ремесленников. — Звучит оскорбительно. — Максимализм — это хорошо, — обезоруживающая, мягкая улыбка, — как и нрав. Тебе бы его направить в нужное русло и станешь лучшей в своём деле. Но если будешь сравнивать себя лишь с кем-то, то далеко не уедешь. Я дам тебе совет, не как учитель, но как… как друг. — Жилистая загорелая кисть ласково обхватила тонкое запястье Беллы. — Сравнивай себя не со Сьюзенн, сравнивай с самой собой, но вчерашней: насколько ты стала усерднее, быстрее или внимательнее. Конкуренция должна быть, безусловно, она подстёгивает амбиции. Но она не главное, поверь. Прикрыла веки, отдалась волшебству мгновения: гнев отступил, по телу растекалась лава. На свете не было ничего кроме шума прибоя и горячей руки Дэвида. Дэвид. Она никогда не посмела бы так обратиться к нему, нарушить дистанцию, но в мечтах о нём Белла называла его только по имени. Только так. Год они ходили вокруг да около, не произнеся ни одного провокационного слова, соблюдали субординацию, но в прикосновениях их друг к другу высекались искры, в мимолётных взглядах читалась невыразимая тоска. Ей едва исполнилось двадцать. Ему было уже за пятьдесят. У неё была впереди вся жизнь. Он был давно и глубоко женат. Она была студенткой. Он был её преподавателем. Белла была открыта всему миру, весела и жизнелюбива. Дэвид чаще выглядел угрюмым и задумчивым, был замкнутым и сокровенным человеком. Но, несмотря ни на что, они тянулись друг к другу, обнимали друг друга взглядами и незаметно умирали, находясь поблизости и не имея возможности выразить то, что медленно выедало изнутри день за днём, крошило сердца. — Поцелуйте меня, мистер Дэвид, — с дрожью в голосе, — прошу, поцелуйте… Всего секунда раздумий. Жар поцелуя.

***

2018 год, май. Белла не пошла на похороны. Просто не смогла смотреть на него в гробу. Она слышала, его волосы были синие: в ритуальной конторе перепутали краску, не заметили, пока волосы сохли. Увидели уже в день похорон. Жена покойного миссис Кёртис в тот день проспала и везде опаздывала, потому переделывать не стали — похоронили, как есть. Лежа пластом в кровати, Белла думала о его синих волосах на белой подушке и рыдала навзрыд: почему-то это было досаднее всего. Слишком нелепо и жалко для аристократичного, утончённого Дэвида, чересчур заботившегося о внешности. Он никогда не гнался за модой, но его внешний вид всегда был аккуратным, почти безупречным, от него вкусно пахло жасминовым кондиционером для белья. Дэвид красил волосы — боялся старости, испытывал стыд за то, что немолод. Белле было плевать на его возраст, пусть даже она отчётливо ощущала, как это проводит черту между ними. Но время теряло всякую власть, когда они мчались по серпантину на старом кабриолете под громкое диско, которое Белла отчаянно полюбила вместе с Дэвидом. Ей нравилось смотреть, как он стоит у обрыва, повернувшись к ней спиной, сунув руки в карманы брюк, и смотрит вдаль — сквозь потерянное время. Он никогда не говорил, что любит её. Зато она прекрасно знала, что Дэвид не любит жену: женился по глупости, больше тридцати лет назад. Завертелось, родились дети. То, что нет любви, понял не сразу, однако расставание откладывал, ждал, когда повзрослеют сыновья. Мальчики выросли, а он увяз в браке: привычка, общее имущество и совместные годы за плечами. Дэвид не успел познать испепеляющую страсть, но решил, что для него теперь поздно, последний поезд давно ушёл. Он старик, куда ему эти детские глупости? А потом упал в бездну тёмно-карих глаз, запутался в овсяных волосах. Он целовал её, ласкал промеж худых дрожащих ног, но так ни разу и не решился на секс: Дэвид не строил иллюзий, знал, что эти отношения обречены, а потому надеялся, что когда случится расставание, Белла легче переживёт его. Дэвид ушёл тихо, дождливым майским вечером — повесился в своей мастерской. Он не оставил прощального письма. Никто не знал, почему мистер Кёртис сделал это, он никогда не говорил о самоубийстве. И Белла не знала. Она извела себя в попытках понять, что толкнуло его на этот шаг: бессмысленно рассекала по холмам на его кабриолете — Дэвид осмелился указать её в завещании как владелицу своей любимой при жизни машины. Дни напролёт Белла слушала его диски и кассеты, искала призрачное послание, которое Дэвид мог бы ей оставить. Но он оставил после себя только рану, затянуться которой не помогло даже время. Так и не доучившись, Белла вернулась домой на четвёртом курсе, когда исходил две тысячи девятнадцатый год. «Вернись ко мне, Дэвид! — слёзно молила она каждый раз перед сном. — Вернись ко мне…»

***

Вернувшись из похода, Локи тотчас поспешил на встречу с Изабеллой. Он понимал, что должен сперва встретиться с Ульвом, разведать обстановку во дворце и найти Амору, но соврал самому себе, что дела могут и подождать. Летел через рыночную площадь, представлял, как увидит её, как заговорит — о чём угодно, лишь бы слышать надменный бархатный голосок. Тоска по Изабелле заполнила все мысли, опутала каждый уголок метущегося сердца. Привычная, ставшая неотъемлемой, но самой любимой частью будней, она вдруг сделалась невозможной, недостижимой. И потому Локи долго не мог поверить в реальность происходящего, когда увидел её, идущую чуть впереди. Склонил голову на плечо, сощурился и нахмурил брови, присмотрелся внимательнее — и впрямь Изабелла. Но что-то в ней было по-другому, что-то чужое, незнакомое. Локи не мог понять, отчего всё его существо охватила тревога, в подкорке скрёбся страх. Повернула голову, посмотрела через плечо — сладкое дежавю. Но не увидела или не узнала его. Локи обдало холодом: будто не лицо, а гипсовая маска, глаза не торфяные болота, а мёрзлая земля Йотунхейма. «Да что же с ней такое, в самом деле?» — с досадой спрашивал себя он. — Изабелла! — не удержался и окликнул, подняв руку вверх. Изящно развернулась всем телом. Локи, наконец, понял — перед ним не его смертная Изабелла, а настоящая асинья: роскошное парчовое платье кремового цвета, расшитое тончайшими золотыми нитями, волосы убраны на асгардский манер, в ушах — спускающиеся до плеч жемчужные серёжки. Не дева — произведение искусства. Принцу стало неловко. — Здравствуй, Изабелла, — внутри Локи всё содрогнулось, когда он услышал свой сдавленный, смущённый голос, — я вернулся! — театрально взмахнул руками, не желал падать в грязь лицом, выходить из привычного образа. — Поздравляю, — пожала плечами, вернулась к разглядыванию прилавков. Локи впервые не знал, что сказать, однако так легко сдаваться был не намерен. — Может, я не силён в женской моде, но, по-моему, это платье тебя старит. «О, Один, какой же я кретин! «Это платье тебя старит», — серьёзно?! Приди в себя, болван!» — До тебя мне всё равно далеко, — равнодушно ответила Белла, вертя в руках перламутровое кольцо. — В смысле, я хотел сказать… — Не надо, — сверкнула глазами, будто обожгла ледяным ветром. — Я хотел сказать, — настойчиво продолжил он, — что я болван. Ты выглядишь прекрасно, Ибби. Просто я ещё не привык, — его голос вдруг смягчился. — Разве это честно, сердиться на того, кто до смерти скучал по тебе, Изабелла?