Лучшие годы моей жизни

Можно ли написать об обыкновенных вещах, тех, что мы видим каждый день и на которых мы не зацикливаем своё внимание, так, чтобы у читателя захватило дух? Можно ли рассказать о них так же живописно, как описывают великие сражения, удивительные приключения, так, чтобы не хотелось отрываться от книги? Эта мысль мучает меня. В последнее время она мучает меня постоянно. Наш мир сложен, но если найти в нём определенные закономерности, становится проще, но при этом пропадает интерес. Но если пусто, остаётся место для воображения. Можно бесконечно вырисовывать красивыми эпитетами сказочные картины, но нет ничего более завораживающего, чем оригинальное описание замочной скважины, или белоснежной скатерти, или маленького пятнышка, выделяющегося на огромном покрывале двухместной кровати. Это пятнышко — я. И пятнышко идёт по опустевшей улице в десять часов вечера, чтобы вызволить друга из объятий беспощадного хмеля, и думает о ничтожности приторных и чересчур приукрашенных текстов, которые ему доводилось читать в школе. Оно думает, думает, но всё же остаётся пятнышком на огромном покрывале, мысли которого никому и даром не сдались. Возможно, я бы и не откликнулся на его просьбу о помощи, но он должен мне денег, совсем немного, но хватит на скудный ужин в любимой кофейне. Поскольку с подобных мероприятий Алекс обыкновенно уходит без своих немногочисленных сбережений, после чего искренне не понимает, куда они могли подеваться, я решил перехватить их, пока ещё не поздно, а заодно и помочь другу. «Перестань себе врать. Ты в жизни не был таким эгоистом и не будешь никогда. Эгоисты сильнее», — пронеслась мысль. Я улыбнулся мельком. Самое ценное в жизни — это простота. Однако, кто я такой, чтобы рассуждать о ценностях? Это бессмысленно совершенно. И я оставлю это высказывание здесь как напоминание о своей тупости. Опять же. К ней всегда можно вернуться, она не покидает этот мир и никогда не выходит из моды. Когда всё потеряно, остаётся она. Но когда остаётся только она, всё потеряно. В живописи похожая история. Можно использовать все цвета радуги, хаотично разбросать их по холсту, создавая причудливые образы, которые привидеться могут разве что заядлому любителю побаловать себя запретными веществами, но всё равно самым утончённым и лаконичным в самом хорошем смысле этого слова останется аккуратный обнажённый силуэт, своей белизной выделяющийся среди невзрачного фона, одинокий алый цветок на холодном мраморе, синее море, такое спокойное и потому прекрасное. Через некоторое время я обдумал это ещё раз и решил, что все совсем наоборот, и что я придурок. Иду прямо и сворачиваю направо. Если бы повернул налево, дошёл бы быстрее, но лучше перестраховаться и пойти там, где больше фонарей и прохожих. Темно, но я могу различить лица. Люди возвращаются с работы, уставшие, изнемождённые, раздражительные, они спешат к своим тёплым кроватям, чтобы завтра опять стать уставшими, изнеможденными и раздражительными. Днём они с какой-то мне неведомой целью пытаются произвести на других впечатление: выражения лиц становятся искусственными, глаза бегают в поисках предмета, на котором можно сосредоточить своё внимание, положение рук, ног, изгиб шеи — всё подделка. Когда они проходят мимо или садятся напротив в вагоне метро, главная их цель заключается в том, чтобы как можно незаметнее взглянуть на тебя, дать оценку и, приняв своё первое впечатление как должное и окончательное, продолжить искать глазами что-либо, за что можно ещё уцепиться. Чаще всего это телефон. Нужно оплатить парковку, написать смс другу, почистить почту. На следующий день опять нужно будет написать смс другу, почистить почту, оплатить парковку, почистить почту. Такой вот круг жизни. Когда на улице становится невыносимо скучно, я пытаюсь не смотреть на людей прямо, краем глаза наблюдая, как они рассматривают меня, уверенные в том, что не могут быть замечены. Сейчас, когда уже заметно потемнело, они не смотрят ни на меня, ни на кого-либо другого, их лица принимают совершенно обыкновенные, скучающие выражения, нет смысла следить за осанкой, походкой, взглядом: темнота создаёт иллюзию защищённости. По крайней мере, от чужих глаз. Подхожу к нужному мне дому. Видимо, им там невообразимо весело: крики и музыка слышатся даже на улице. Постучавшись в дверь и подождав немного у крыльца, я понял, что люди в доме достигли той самой стадии опьянения, когда плевать на всё, что происходит вокруг, ведь только веселье и лёгкое (не такое уж легкое на самом-то деле) головокружение что-то значат в этом мире. Я дёрнул ручку и обнаружил, что дверь не заперта. Как только я оказался в помещении, я почувствовал терпкий запах алкоголя, женских духов и пота. Эта аура, состоящая из запахов и звуков, обволакивала меня с ног до головы, привлекая своей порочностью и безрассудством. Разгоряченные тела двигались в такт музыки. Порой казалось, что они сливались воедино и образовывали беспорядочную массу, извивающуюся и сверкающую в темноте помещения своей молодостью и простодушием. Всё как бы кричало: «Жизнь — миг, и нам следует вдоволь насладиться моментом, которому вскоре предстоит бесследно исчезнуть». Казалось, что предметы мебели, музыка, освещение — всё это было таким же живым и настоящим, как и люди, опьяненные алкоголем, теплотой и ночью. Я пробирался вперёд, расталкивая танцующих людей; от жара становилось немного не по себе, но я старательно, можно сказать даже усердно пытался не потерять бдительность. В такой толпе было сложно кого-либо найти, но с Алексом должно было быть всё легче: он — чемпион по попаданию в истории на такого рода мероприятиях. Тем не менее, его нигде не было видно. Я, применяя при этом большие усилия, пробрался к стене, где было не так людно, и принялся искать друга. На мои звонки он не отвечал, так что я даже и не знал, что предпринять. Пробегая глазами по толпе, я наткнулся на что-то необычное, меня словно током поразило, но я сразу же опомнился. Это был взгляд; холодный, отчуждённый, но в тоже время наглый и вызывающий. Я был слегка удивлён странному впечатлению, которое он на меня произвёл. Человека, который пристально смотрел то ли на меня, то ли на что-то, что находилось за мной, было почти не видно. Он был высокий, весьма симпатичный, возможно, парень с, возможно, русыми волосами средней длины и ярко-выраженными скулами, возможно; Его взгляд карих, возможно, глаз делал все эти достоинства, которые я успел различить, незначительными, только эта немая насмешка имела смысл и притягивала внимание. Вскоре он скрылся в толпе, и я сразу же забыл об этом происшествии, если это можно назвать так вообще. Тогда я не догадывался, что именно в этот момент моя жизнь стала другой, и изменения, которые привнесла эта ночь, хоть ничего грандиозного тогда и не случилось, стоили мне многого. Но если бы у меня была возможность повернуть время вспять и не приходить в этот дом, с которого всё началось, я бы ни за что это не сделал. Ради этих карих глаз не жалко умереть, и я бы умирал снова и снова, только чтобы видеть этот наглый блеск. В ту ночь я был так слеп, хотя едва ли можно было что-либо увидеть зрячему, а впрочем, хватит об этом. Я решил покараулить Алекса внизу, не из предусмотрительности, но из полного нежелания подниматься наверх. На первом этаже всё происходило как бы на показ, независимо от количества выпитого алкоголя, люди показывали, что они пьяны, счастливы, ничем не озабочены и легки как никогда. Наверху занавес приоткрывался, они показывали своё настоящее лицо, такое же пьяное, но ещё более порочное. Говорить о пороках не в моем стиле, это так глупо; не в моем стиле сидеть у барной стойки и пить мартини, поглядывая то на бармена, то на безудержное безобразие, творящееся недалёко от барной стойки. Как ни странно я вошёл во вкус, выпил я немного, совсем не опьянел, разве что мелькающими образами, от которых я не мог оторваться около сорока минут. Нужно было поторапливаться, Алекса всё еще нигде не было видно, да я его уже и не искал особенно. Я с трудом поднялся по узкой деревянной лестнице, пробираясь между целующихся парочек, загораживающих проход. Мне стало невыносимо душно. Очевидно, он был в одной из комнат, и мне пришлось проверить каждую. Приоткрыв ближайшую ко мне дверь, я с большим удовольствием обнаружил там ванную комнату. Я аккуратно вошёл, удостоверившись, что внутри никого не было, закрыл дверь и замкнул на замок. Я встал около раковины и взглянул в зеркало. Тёмные круги под глазами, одиноко возвышающаяся над головой выбившаяся, коричневая, но отдающая чем-то рыжим прядь волос. Слегка полные, но при этом аккуратные сухие губы. Если бы увидел такого типа на улице, принял бы его либо за наркомана, либо за студента. Я прищурился и попытался внимательнее рассмотреть того, кого видел напротив себя. Нашёл же время. Особенно я сосредотачивался на глазах. Я никогда не мог понять, какого они цвета. При дневном свете они казались светло-серыми и какими-то пустыми, будто в радужке нет того, что там должно было быть, и это пустое пространство заполняло себя блёклым светом, чтобы представлять из себя хоть что-нибудь. Когда я смотрел на них вечером, мне казалось, что на радужке образовывались почти незаметные тёмные крапинки. Однажды я спросил у мамы: «Ты видишь эти тёмные крапинки у меня на радужке?» Она посмотрела в мои глаза и медленно покачала головой, слегка улыбнувшись. Но я знал, что они там были, знал также, что она взглянула только мельком, чтобы быстрее от меня отделаться. Я понимаю, в глаза смотреть иногда сложно, но даже не в этом дело было. Когда я смотрел на своё отражение, крапинки были еле заметны, они слегка сливались с цветом радужки, так как она казалась темнее, чем обычно, в тусклом-то свете ванной комнаты. Из крана капала вода. Занавеска, прикрывавшая ванную, слегка зашелестела. Послышался тихий всхлип. — Извини, — голос дрожал, но незнакомец за занавеской со всех сил пытался сдержать плач, — я забыл закрыть дверь. Я бы попросил не одергивать занавеску, если можно. Я молча обдумывал свои дальнейшие действия. Необходимо ли вмешиваться в чужие дела? Нужно ли мне это? Может, он хотел совершить что-то необратимое, очень плохое. Плохое ли? Если я не помешаю, он сделает это; я буду виноват. Конечно же не буду, это его выбор, но может он просто пьян, и я по-свински поступлю, если не остановлю его. Так не хотелось напрягаться, чёрт. — Я серьезно, просто выйди, — голос не был ни низким, ни слишком писклявым. Сложно было назвать его спокойным, но у меня осталось именно такое впечатление, приятный такой голос, — пожалуйста. — Я спрошу кое-что глупое, извини, но я должен, — начал я осторожно, — с тобой все в порядке? Я такой идиот. Он засмеялся. Этот смех я не забуду, ему было и правда смешно. — Просто отлично, спасибо, что спросил. — Мне нужно убедиться, что всё в порядке, понимаешь? Шторка слегка зашелестела. — Не открывай. — Я не собирался. — Слушай, — он начал успокаиваться, это было слышно, но дрожь в голосе оставалась, — я не тупой и понимаю, к чему ты клонишь. Хочу тебя заверить, что не собираюсь делать ничего такого. В любом случае ты не несёшь за меня никакой ответственности, так ведь? Шум за дверью становился всё громче. Вечеринка была в самом разгаре. — Я это прекрасно понимаю, но я бы чувствовал вину, если честно, — я усмехнулся. За шторой тоже послушался надрывистый смешок, но не слишком громкий. — Какие мы чувствительные, — я буквально слышал его улыбку, это напрягало. Воцарилось молчание, а мое терпение готово было лопнуть. Знаете, когда вы заходите в ванную комнату, а за шторкой сидит какой-то странный тип со странными перепадами настроения и приятным голосом (и немного странным в том числе), вам невыразимо хочется взглянуть на него хоть глазком, но я держал руки при себе. — Понимаешь, — продолжил он после короткой паузы, — самоубийство — это самое глупое, что вообще можно сделать. Это бесполезно и эгоистично, — я удивленно повернулся в его сторону, словно ища зрительного контакта, взгляд мой упал на шторку, конечно же. — В нашем возрасте, по крайней мере. Нет, я не пытаюсь сказать тебе, что плохо, что хорошо, ты и сам в этом разберёшься, наверное. Да и нет таких понятий, как хорошо и плохо. — И что же тогда есть? Он снова засмеялся. — Давай оставим это на другой раз, не такой простой вопрос, знаешь ли. Ах, точно… — я слышал, как он сделал вид, что задумался. Было странно. Вот же чудак, — не думаю, что ты узнаешь меня, если мы встретимся ещё раз. Разве что по голосу. Но тогда я буду делать вид, что не узнаю тебя, — теперь уже засмеялся я — Ты так говоришь, будто знаешь, что это такое. — А ты знаешь? — Нет, и это здорово. Меньше забот. — То есть теперь мы строим из себя отчуждённых и бесчувственных, всё с тобой ясно. Ты не против, что я на «ты»? — Мне без разницы, правда. — Ну вот опять, — улыбка, — То, что я сказал про суицид. Просто это моя точка зрения, нет, даже не точка зрения, а просто принцип. — Принцип? — мне стало безумно интересно, он мне даже не наскучил. — Думаю, это можно назвать принципом, да. Я бы никогда не сделал такого с собой, понимаешь? — Поэтому это бесполезно? — Да, в нашем возрасте, как я и сказал. — Я не понимаю. — Тебе и не надо понимать, это мой принцип, видишь, как всё просто? Просто следуй своим принципам и не лезь в чужие. — То есть это так называется? — меня забавлял этот парень. Было так странно и так здорово, что я находился тогда в той ванной. Будто я и должен был быть там в тот момент и нигде больше. Давно мне не было так интересно. — Принцип, да. Вот какие у тебя принципы? — Я пытаюсь избегать их. Избегать принципов. — Ага, — он снова замолчал, из крана продолжало капать, за дверью играло что-то настолько попсовое и приторное, что мне начинало нравиться в этой маленькой комнатке ещё больше, — ты выбрал сложный путь. Если ты не врешь, в чем я очень сомневаюсь, из тебя получится либо гений, либо очень несчастный человек. — Здесь все живут по дурацким принципам, не хочу быть на них похожим, — я действительно это сказал, и меня это слегка покоробило. — Вот как. Здесь? — Я не думаю, что должен был тебе это говорить, извини. — Личное, я понимаю, но я ведь не знаю, кто ты. — Почему ты плакал? — я решил не рисковать и аккуратно сменить тему. Аккуратно не получилось. — Ох, даже без принципов тебе не спрятаться от них. — От них? — От людей. — От людей? — Точно, просто людей, с которыми мы ходим в школу, в парк, в кафе, на гребаную парковку, с которыми мы переписываемся в интернете. Они как-то всё узнают, понимаешь? Сердце дрогнуло, я не мог понять его неправильно, возможно, это мой шанс. — Могу ли я открыть занавеску? — Ты не должен меня видеть. Никто не должен знать, что я здесь, но я такой дурак, — он уже не плакал, но казался таким грустным. Голос был грустным. И приятным. — Могу ли я узнать твоё имя? Он откашлялся и произнёс, видимо, с улыбкой: — Прости, но нет. Приятно было познакомиться. Я пытался подсмотреть, но пространство между занавеской и стеной не открывало ничего. — Тебе пора, — добавил он, — пожалуйста, не смотри за дверью в эту комнату, когда выйдешь, ладно? Пообещай мне не смотреть.Ты меня очень выручишь. Мне и правда нужно было идти, но мне так не хотелось. — Я не хочу уходить. — И что же ты будешь здесь делать? — Не знаю, мыться, смотреть в зеркало, читать состав кондиционера для волос — очень много всего. — Ну нет же, помыться ты не сможешь, так как ванная занята. Такой глупый, — очередной смешок. Я вздрогнул, за дверью послышался голос Алекса, пьяный и бесстыжий — ничего удивительного. Мне нужно было его забрать. — Мне и правда пора. — Что ж, прощай. — Прощай, человек за шторкой, — молчание, — меня зовут Ларс. Я хлопнул дверью. Зря я ему это сказал, чувствовал себя голым и каким-то обделённым, не знаю. Я понимал, что никогда больше не встречу его, да и это сложно было назвать встречей. Интересно, какого цвета его глаза, может быть, на его радужке появляются крапинки? Было бы забавно. В итоге, всё обошлось благополучно. Я довёл Алекса до дома, выслушивая пьяные бредни о сексе и его любимой футбольной команде. Он даже вернул мне деньги. Колоссальный успех. Я вернулся домой и сел за стол, как будто собирался что-то сделать, но на самом-то деле я просто сидел, опустив глаза и пытаясь сконцентрироваться. Зачем? Я понятия не имею. Эти смешки. Никогда не слышал такого одновременно спокойного и нервного голоса. Я правда чувствовал, как гравитация давила на меня. Постель казалась твёрдой, и всё было слишком твёрдым, чтобы думать. Только тогда, когда я лег на кровать в полной темноте, в полной тишине, я ощутил эту ночь, то, что со мной произошло, и твёрдый матрас под моей худой спиной. Я не думал, я прокручивал эпизоды один за другим, а ведь ничего и не случилось. На следующий день мне надо было идти в школу, а я лежал и прокручивал клочок жизни, тратя на это бесценные часы сна. Я заснул с мыслью, что не знаю его имя, а проснулся с мыслью, что никогда не узнаю. И весь день просто был коту под хвост.