дорога домой

      — Охуеть. Крейг сжимает кожаное колесо руля пальцами так сильно, что перестает видеть их на фоне белого снега за лобовым стеклом, что кажется, что вся кровь ушла в голову, и давление внутри разорвет ему глаза. От Кенни пахнет спиртом, сильно и душно, как в больнице под кварцевыми лампами, как пахло от отца, когда он приближался к его лицу своим, удерживая на месте за уже рваный ворот футболки красными руками, как пахло от Кенни в тот странный день, который никто из них, кажется, уже не помнит, что вытягивает из Крейга что-то по нитке, распуская его по швам. Мистер Маки потер бы очки о вельвет штанов на своих коленях и растянул бы паузу перед словом «обида» с абсолютно умным видом и раздутым от перетяжки галстуком эго, но ему точно не хочется думать о прошлом, пусть оно пришило себя к его щиколоткам и тянется фатой, цепляется за пятки. Кенни старательно делает вид, что все хорошо, что ничего не происходит, что в рюкзаке его не звенит зеленое стекло, чуть темнее глаз напротив, от взгляда которых он убегает как от огня, но Крейг не злится, не расстраивается — подумаешь, говорит себе он, вставляя ключ зажигания и слушая сквозь туман боли и Ибупрофена как рычит и булькает старый двигатель, это даже не его дело. Рывком руки хватая ремень за плечом и перетягивая к бедру, Крейг еле заметно стонет на выдохе и старательно делает вид, что ничего не происходит, что Кенни не осмеливается на него посмотреть своим собачьим взглядом только когда Крейг теряет смелость выискивать в его поведении подвох, что его собственное молчаливое страдание не ложится приятной тяжестью в глубине таза вместе с дрожью правотой, наградой. Кенни прыгнул на переднее сидение энергичнее, чем обычно, и что-то прокричал молодой девушке на краю парковки, на что она молча помахала ему в ответ сигаретой с розовым кольцом помады на фильтре. Что-то произошло между ними, неназванное, невидимое, яркое, трещины в стекле между ними, что-то падает пеплом на непроницаемую тишину, что появилась между ними и существует даже сквозь шуршащее журчание Black Eyed Peas через радио, густую и плотную как нугу тишину, которую Кенни пытается разбить, вновь и вновь открывая промытый хмелем рот:       — Помнишь город, который мы проехали?       — Какой именно? Их было штук шесть- Кенни цокает, и Крейг пугается, как сильно его злит этот звук.       — Ну тот! Где- бля, там куча дорог пересекалось- Крейг ворошит воспоминания за последние полчаса как папки в ящике, но лишь поднимает пыль, а за ней и брови, молча, не спуская взгляда с дороги; все, что он видел, видит и будет видеть до следующего города — беспросветную стену соснового леса с переменной рябью головной боли. Кенни шумно выдыхает носом, но оправляется быстро, будто бы часть его мозга, отвечающая за память, не может вместить в себя информацию больше двух фраз.       — Короче- мы проезжали город. Он, бля, называется Лимон. Я ебал, кто такие названия придумывает? Крейг в принципе перестал понимать, что происходит, как они оказались здесь, в этой машине, в этом бессмысленном разговоре, в ситуации, когда тронуть его кажется страшнее смерти. Первый раз, проснувшись в их желтой комнате в мотеле на границе неизвестного города, Крейгу показалось, что с него сняли кожу, что Бог на самом деле существует и запер его в агонии стыда и боли как наказание за побег, за отсутствие веры, за то, что посмел ослушаться себя в обличии его жестокого бездушного отца. Он тогда не осмелился повернуться и посмотреть Кенни в лицо, как и сам Кенни, и они так и пролежали, спина к спине, не зная об этом, мечась друг от друга как пузыри в лава-лампе между сном и реальностью, пока солнце не скрылось в розовом тумане заката. Кенни поднялся с кровати первый, не показывал лица за сухими вьющимися колосьями волос, и отключил Крейгу на секунду что-то важное в голове, когда, потягиваясь, кусок кожи на его бедре показался тому из-под подола футболки, белый, усыпанный веснушками, и вскрыл далеко запрятанную рану страха отказа, словно все то, что между ними было, на самом деле Крейгу привиделось, было непонято, и Кенни уехал с ним просто потому, что ему было жалко, просто потому, что Крейг попросил. Крейг чувствовал себя пропитанным позором как выпечка сахаром, от жалких молитв у кеннетовских ног, от неспособности смыть с себя грязь без разбитых коленей и кеннетовской помощи, от того, как легко он поддавался страху словно ребенок, осквернивший святыню, до глупой, тяжелой в дне его брюшины влюбленности, тянущей из легких воздух воронкой. Он вычерчивал треугольники лучом своего взгляда в потолке и не мог придумать другую причину, кроме как кеннетовской к нему жалости как движущей силе их отношений, сглатывая рвотный позыв тревоги и обиды от того, что его обманули, что все это время он погряз в зыбучем песке собственных воспаленных фантазий, и между ними ничего на самом деле не случилось — Крейг шагнул в пропасть, оголяя изорванные дубовой корой ладони, и Кенни молча замотал их в бинты, и, кажется, Крейг все еще падает. Ну и пусть. В этом нет никакого смысла. Ну и пусть. Кожа взбухла от крови между своими слоями, за прогрессом цвета которой Крейг наблюдал с удивлением, потому что дома ему было плевать на себя, плевать, если после очередной порки ремнем или избиения, детали которых смешивались в бурую гладкую массу, он сможет двигаться или дышать без утыкающегося по обе стороны легких лезвия циркулярной пилы, или в принципе пережить ночь, потому что он всегда ее переживет, в страданиях и пыли на него остывающем теле, с толчками крови в сосудах под кожей. Под пыльными от талька прямоугольниками пластырей садилось солнце между его ребер, между родинок и тонких нитей облаков-шрамов, розовело и покрывалось шумом мурашек от тающего в пакете льда, что Кенни приносил из подвала мотеля, обернутого старой кеннетовской футболкой; по вечерам, пряча взгляд от проходящих мимо незнакомцев в паутине сигаретного дыма, он раз за разом поднимал подол футболки, пробегаясь подушечками пальцев по сумеречной синеве синяков по животу, закусывая один и тот же кусочек щеки зубами, снова и снова и снова. Он все еще здесь, говорил ему чужой мальчишеский голос за ушами, он все еще здесь. Они провели в том мотеле три долгих дня, передвинув режим своего сна так далеко, что в конце концов прошли полный круг, и все то время показалось Крейгу сном под транквилизатором, когда невозможно прочувствовать, как оно вообще движется — Кенни уходил еще до его пробуждения, что-то шуршал в непроснувшееся сознание, и возвращался свистящим ударом двери глубоко заполночь, спотыкаясь и звеня как разбитое зеркало, но Крейг лишь переклеивал сложенные стопочкой сухие бинты на уже высохшие раны и пережевывал молярами горькое обезболивающее, морщась, просто чтобы боль уже поскорее закончилась, и почти не реагировал на кеннетовский приход. Тот ложился в куртке на кровать, красный и отчего-то веселый, остывая, когда тот проходил мимо него, перешагивая его раскинутые на полу ноги, по пути к выходу, и возвращался в обнимку с запахом сигарет. Его ребра все еще болят, надутые молочной кислотой и зеленой кровью в коже, он морщится от запаха пива, что волнами исходит от Кенни и забывает, о чем они говорили, уплывая взглядом дальше лобового стекла и бесконечных, укрытых снежными шапками сосен. Никто из них не продолжает разговор, Кенни тихонько подпевает треку Gorillaz, сквозь зубы бормоча незапомненный текст, но почему-то легче атмосфера не становится, даже шум колес по асфальту не пробивает сквозь окна кристальную тишину между ними, багровеющую, заряжающуюся как воздух прямо перед грозой. Крейг сгибает свободную руку в локте и давит острым изгибом себе меж ребер, там, где крупное болото синяка сидит глубже других, смотрит на Кенни исподтишка и не может понять, с какой целью Кенни все еще здесь.

***

Кенни выглядит мертвым, когда спит, подмечает Крейг на третий час поездки, мягко постукивая безымянным пальцем по задней стороне руля в ритм одна за одной песням, вперемешку пропетые мягким как молоко женским голосом под энергичный звонкий бит или певчим мужским под перегруз гитары, и почти ни одну из них Крейг никогда больше не вспомнит. Вид за окном будто бы застыл последние двадцать километров, словно он сидел в авто на съемочной площадке, окруженный полями зеленой ткани, везде только убывающий снег и города, один похожий на другой, низкорослые субурбии, подобные Южному парку, и каждый раз, проезжая окрашенные в корицу дома, он ожидал увидеть знакомое лисье лицо в окне, облако горечи и одиночества, и неосознанно вдавливал педаль газа глубже, чем намеревался. Крейг затормаживает перед поворотом и склоняет глаза над картой у Кенни на коленях, пережевывая нижнюю губу, застывает от испуга чужим хрустящим голосом прямо в висок:       — Кхм- у т-я кровь. Крейг почти что забыл, как звучит голос Кенни. Он легонько улыбается на выдохе из носа, возвращая глаза на дорогу, неловко выкручивая руль одной рукой в повороте, и стирает бусину крови с разодранного зубами уголка рта большим пальцем другой руки, боковым зрением замечая кеннетовский немигающий взгляд на себе.       — Доброе утро.       — Я че-, он зевает, прикрывая рот тыльной стороной пальцев раскрытой ладони, — кхм, я че, так долго проспал? Тот пожимает плечами, следя за несущимися мимо знаками и указателями среди мертвых когтистых деревьев, и хмурится на предупредительные знаки о снижении скорости и огромную стрелку в сторону церкви.       — Часа два, может больше.       — Че-е-ерт. Где мы вообще?       — Эм… Где-то рядом с… Колби? Кенни цокает языком сквозь сжатые челюсти и шуршит картой как газетой, держа ее двумя руками за края, перед тем как резко вздохнуть:       — Охуеть! Крейг шустро поворачивает голову на звук: его взгляд встречает пара широко раскрытых глаз, серых как асфальт под колесами, с розовыми белками, и Крейг подмечает шрам у него под левым глазом, тонкий как волос.       — Канзас! Мы в Канзасе!       — Окей, Дороти. Нам бы найти место переночевать.       — Или-и-и… Мы можем отметить! Мы наконец-то уехали из ебаного Колорадо! В самом детстве, настолько глубоком, что для Крейга это лишь вспышки кадров нежели целостные воспоминания, он выезжал из Южного парка так далеко, как еще никогда не выезжал. Была теплая нежная весна, мошки разбивались о лобовое стекло авто прямо его отцу в лицо, но не залетали в салон, наполненный кислым сигаретным дымом, под тишину отцовского присутствия Крейг заснул на выезде из Южного парка и проснулся среди гор выше, чем те, к которым он привык, с чистым однородным воздухом, сквозь который водоворот деревьев выглядел изумрудным, таким драгоценным и новым, что удивление вылетело сквозь его губы вздохом. Мама вполоборота взглянула на него с переднего сидения, облитая светом нового солнца, и сказала что-то нежно, не перебивая журчание звука магнитолы, что-то про природу и неделю и костер. Крейг мало помнит с той поездки, кроме странного ощущения свободы, легкости, новизны, кроме цветущей радости от маминой улыбки и неизвестного хайкера, путь которого прошел по касательной их пути; у него были проколоты уши черными стразами, которым Крейг завидовал до горечи, не осознавая вообще, чему он завидует. Может быть, по той же причине Кенни выглядел для по детски невинным и несуразным, потому что каким-то образом он не растерял жажду новизны и свободы, ощущения которых Крейг больше даже представить не может. Так и получается: Крейг прижимает язык к небу и хмурится, думая, высматривая частицы пыли, окружающие следы его пальцев на кнопках магнитолы, и тонкий, почти иссохший голос отобранной юности говорит ему «вперед!», под весом которого голова его опускается и он склоняет свое тяжеленное раздражение, растущее с каждым часом почему-то все больше и плотнее. Воздух, кажется, становится легче от его короткого ответа:       — Ну, поехали отмечать. Кенни улыбается во весь рот, стуча пальцами раскрытой ладони по коленям от радости, и закапывает нос в карту:       — Предлагаю накуриться и куда-нибудь… Не знаю, придумаем! Крейг раз за разом проверяет стекло заднего вида, почему-то остерегаясь, словно их преследуют, и не может понять, почему Кенни это вообще так важно, отвечая лишь запоздалым кивком, сглатывая узел горячего раздражения и недовольства к сердцу. Почему-то, его несказанная радость того, что он покинул Южный парк, не кажется такой большой и громкой, ребяческой — ощущение холодного ужаса неизвестности, вышедшее из воды злости за прошлые дни, ломает его радости шею.

***

Под магнитолой как дисковод выезжает пепельница, серая от скопившейся сгоревшей бумаги, смазанной о нее за все годы пользования отцом, и привычки идут сквозь поколения, падая на плечи Крейга, что втягивает щеки вместе с дымом от тонкой серой сигареты. Поднимая брови, он смотрит сверху вниз на карту на коленях у Кенни и его неприкасаемые движения карандашом над гладью бумаги от одного города к другому, облетая платные магистрали.       — Короче- мы можем поехать по этой дороге — тут городов куча, найдем че-нить-       — А что мы ищем-то? Они припаркованы в тени высоких сосен в самом начале какого-то леса около Окли, там, где их не будет видно с дороги; Кенни разбивает размахами ладони облако дыма и открывает дверь слегка, впуская сухой холодный воздух и выпуская струями запах горящего табака и пластика.       — Не знаю- типо, может… боулинг? Где вообще весело? Крейг открывает свою дверь и придерживает ее от закрытия носком кроссовка, скручиваясь в лице от неожиданно болезненного натяжения волокон собственных мышц, в эпицентре спирали в губах сидит сигарета, и Кенни наконец-то позволяет себе посмотреть на него, на его темные от снега кроссовки и разводы соли по джинсам, на горчично-желтый бассейн синяка на шее и на скомканную в эмоции недовольства, бордово-серую кожу на горбинке носа, на котором в круглых пулеобразных шрамах от прыщей виднеется почти что голый старый перелом, который он никогда еще не замечал. Возможно, они никогда не находились друг к другу настолько близко, чтобы увидеть шрамы глубже, чем сами себе позволяли, и Кенни, успокоившись за последние дни постоянного пребывания с Крейгом, забывает то странное синтетическое ощущение, что между ними что-то случилось, даже если только на секунду:       — Твой старик тебе нос сломал? И вспоминает все по новой, весь дикий ужас отказа и одиночества в частице секунды, за которые Крейг успевает посмотреть на него злобно и безучастно, пока не осознает вопрос, что ощущается теплым ветром, словно в самом начале осени, когда их еще не связывало ничего, кроме знания имен друг друга. Он поднимает брови в поражении и отбирает рукой сигарету ото рта, выдыхая ответ дымом:       — Нет, это я сам. Я- хах, я упал с лестницы лицом вперед. Воздух шипит, вливаясь Кенни в рот через трубочку его губ, врезаясь в зубы, и он мычит с нахмуренным лицом.       — Ухх- Звучит больно. Крейгу кажется, что они разыгрывают спектакль друг перед другом, но с легкостью вливается в роль, не готовый еще минуту думать о том, что что-то между ними не так.       — Было больно. Мне было семь, наверное, и я торопился гулять с Клайдом и его мамой. Не помню, кино, или аркады-       — Аркады! Охуеть! Поехали в аркады. У Крейга даже мысли в голове не появляется ему отказать, будто все раздражение и злость испарились с никотином и тонкой улыбкой укрытого шрамами рта, но он почему-то строит на лице странную стену из безразличия и раздумья, пожимая плечами по итогу, размазывая скуренный бычок о пепельницу.       — Поехали.

***

Продавец за кассой заправки Американ Гас, под вывеской «2 по цене 1» с изображением двух хотдогов, даже не поднимает глаз на звон крошечного колокольчика у острого угла дверного проема, утыкая нос за прилавок, пропуская мимо глаз ни то, сколько людей зашло, или кто вообще зашел. Такие вещи замечаются неосознанно, кричат Кенни в лицо отсутствием красной точки под объективом камер, пустым от ворот магнитных рам выходом, тем, как пожелтели пальцы у кассира, всасывая в себя дым, и он врет себе вновь и вновь, позабыв уже даже, в чем заключалась ложь. Крейг показывает большим пальцем в сторону холодильников, зная явно больше, чем говорит, двигаясь намного увереннее и быстрее, и, прищурившись так, что синяки скрываются под размытой границей складок капюшона его худи, Кенни способен даже погладить самого себя по голове, сказать «я горжусь тобой», встречая привычную тишину собственных мыслей. В крейговской широкой ладони помещается ровно две банки рэдбулла, холодные и сухие, скользят, бок о бок, символично, так, что Кенни хочет разбить голову о стеклянную дверь холодильника, но разрешает себе лишь мягко опустить на нее возвышение лба, цепляясь за край ладонью с сеткой мелких параллельных ранок от родного асфальта. Сквозь стекло в ледяном свете Крейг выглядит изумительным во всех проявлениях: серые пятна синяков раскрываются как поверхность гранита под солнцем блеском крупиц запекшейся крови, желточный тюль на шее оказывается зеленым, стекает ниже; он склоняется к нижним рядам, бегая подушечками пальцев по кольцам верхушек банок Аризоны, хватая выбранную банку, бежевую с зеленым узором, продолжающимся на складку кожи между большим и указательным пальцами, и Кенни закрывает себе обзор испариной, заговорив об остывшее стекло:       — Малиновый вкуснее. Кенни не смотрит ему в глаза, когда тот совсем немного улыбается, поворачиваясь в ответ.       — Чувак, он на вкус как Клинекс.       — Я пил Клинекс — и даже он вкуснее лимонного. Крейг закрывает с размаху холодильник и плавным танцем ног обходит Кенни к полке с шоколадом, закатывая глаза, с улыбкой, прилипшей к его лицу на клей.

***

В начале года, почти сразу после дня рождения Крейга, Клайд позвал его на домашнюю тусу, намного меньше и скромнее, чем те, куда Клайд даже больше не пытался его звать. Ночь была холодная и трезвая по сравнению с плывущим, превратившимся в плазму воздухом в клайдовском доме, в который в конце концов люди сбегались дорожкой муравьев на запах ганжи и Эверклира, ночь зазвенела как хрусталь от ударов музыки о картонные стены. Они сидели на полу вчетвером, перекидывая друг другу реплики, которые до Крейга никогда не долетали, кидали шоты в колпачке от геля для стирки и спорили о баскетболе и о том, как скурить купленный у Стэна стафф. Клайд выдыхает горячим от спирта воздухом в центр круга, сидя между Толкиеном и Джимми, но не смотрит Крейгу в глаза, находясь диаметрально напротив, и это удивительно, почти что математически невероятно, как старания Крейга встретить его взглядом ошибались всегда словно на сантиметр.       — Ну что- как насчет косяков?       — У нас нет бумаги, нет фильтров-       — П-п-плюс ты кру-крутить не умеешь. Толкен и Джимми абсолютно не вливаются в картину происходящего, как приклеенные поверх объектива картонки — другой социальный класс, другой уровень уверенности, другие цели. Клайд ходит вокруг них с раздутой грудью, вскидывает руки вперед с полным кислого раздражения лицом.       — Ну а у меня нет бонга!       — А что случилось с прошлым? Который зеленый?       — Он у Бебе… Наверное…       — Ч-чувак! Это все не по настоящему, хочется верить Крейгу, это все слишком глупое и поверхностное, чтобы вообще иметь реальный вес; они расположились вокруг зиплока с болотного цвета шишками как полюсы компаса, и стрелка крутится с бешеной скоростью, пока Крейг не ставит ей подножку.       — Можно сделать бонг из пластиковой бутылки. Или из банки. Тонкое лезвие тишины рубит ему прогретые голосовые связки, но он не смотрит ей в глаза, наблюдая за отражением света в поверхностном натяжении капель водки на дне колпачка, что крутится у него в руках и не наполняется — сейчас он — самый трезвый из них четверых, и, может быть, только так Крейгу не будет ужасающе страшно вообще открывать рот; Клайд медленно моргает в ответ, переглядываясь с Джимми и Толкиеном и спрашивает как ребенок:       — Ты знаешь как? Тот поднимает взгляд так небрежно, что даже сам на секунду верит, что ему плевать, и кивает, опуская колпачок на пол. Он видел это в фильме, кажется, видел, как на помойке старшеклассники курили через бутылки, яблоки и пакеты из-под молока, и на протяжении долгого пути домой каждый раз думал — как? Тонкие чертежные линии строились в странные модели гуляющего по полости банки от редбулла воздуха и дыма, а потом как зубочистки рассыпались от дуновения новых мыслей и собрались в конце концов на безымянном форуме через компьютер в школьной библиотеке. Быть крутым это необходимость, восполнить которую можно только через честное чужое восхищение, через свежее ощущение собственной важности, через смех и похлопывание по плечам. Крейг сделал три большие затяжки и потом молча крутил в углу кубик Рубика, не понимая, куда какие стороны вертит, но все это было так давно — было безусловно так же холодно, но далеко не так тревожно. Кенни вертит лезвие ножа в боку банки, будто смакует скрип металла о металл — ему нравится действовать ему на нервы, думается Крейгу, пока он пальцами рвет мелкие коричневые шишки в пыль.       — А, эт- это безопасно? Ну- типо, краска будет гореть, не знаю. Крейг думает, что, когда за их спиной несколько сотен миль, банка томатного супа и три упаковки вяленого мяса, все еще пульсирующие синяки и руки, пропахшие дерьмом от вручную измельченного стаффа, Кенни все еще ему непонятен, будто провода в его голове соединены иначе. Тонкие лоскуты фольги из шоколадки Крейг надевает на палец как наперсник со слишком толстыми стенками, а затем долго мучается, чтобы проткнуть в нем дно, вываливая из Кенни хихиканье и из Крейга первую за несколько часов настоящую улыбку. Они пытаются вновь и вновь, и пока Кенни вырезает дырки кончиком ножа, Крейг молча отворачивается к окну, с ухмылкой хмуря брови и кожу на горбинке носа, не осознавая, что в самом деле кайфует, даже если в таких странных условиях.

***

Они стоят под мостом в тени от бетонных плит и дыме, сидя на металлической перекладине; Крейг смахивает паутину из своего лица и с напряженным хмурым лицом делает затяжку из неудобного отверстия для питья в банке, пока Кенни почти испуганно смотрит вокруг, опасаясь копов и того, что Крейг обжарит себе пальцы огнем зажигалки. Конструкция хрупкая, как карточный домик, звенит металлом о металл, переданная Крейгом Кенни в его дрожащих руках, и на секунду Кенни смотрит на то, как Крейг поднимает голову и выпускает дым мягко, красиво, кадык как волна поднимается по его шее, раскрашенный зеленеющей окаемкой синяка и щетиной. Кенни затягивается долго, пока кашель не встает в горле узлом, и он поспешно передает Крейгу самодельный бонг и кусает указательный палец в сгибе кулака, чтобы не раскашляться, замечая, как Крейг почти что не смотрит на него, делая очередную затяжку. Солнце тусклое и размытое в пелене облаков, красит небо в желтый, почти что болотно-зеленый, тихо-тихо опускается в закат, по новому для них обоих не разливающийся в горы — всего лишь плоский простор горизонта с россыпью кубов зданий. Крейг подмечает вдалеке музыкальный бутик и легонько задевает Кенни плечом о плечо, кивая в направлении магазина — тот отрывает банку от губ и щурится, в конце концов дергая плечами, так и не разглядев даже очертания букв. Стафф оказывается странным, с примесями, наверное, и на пятой затяжке Крейг глухо и тихо спрашивает Кенни в плечо, будто специально приближаясь так близко, как можно, чтобы не показаться Кенни слишком уязвимым и горячим на ощупь:       — Где ты взял этот стафф? Ты же обычно таким не занимаешься. Кенни сидит на перекладине забора, хватаясь за нее ладонями в перчатках без пальцев, и смотрит на стоящего у стены Крейга снизу вверх, его глаза стеклянные и розовые, с упавшими веками, и за ними — пустота. Кенни растягивается в улыбке, смотря за собственные веки.       — Мэнди. Такая пиздатая — продала мне за десятку. Крейг успевает зацепиться за неизвестное девичье имя, и внутри него что-то на секунду застывает и затем продолжает двигаться с опозданием за контурами его тела; облачная легкость, присущая пребыванию Кенни рядом с ним, резко остывает и сыпется градом по брюху внутри, и Крейгу обидно, неясно за что именно — за очередное ли напоминание о бессмысленности его надежд, за подтверждение опасений, за то, что он не красивая незнакомка Мэнди, а жалкий худощавый потрескавшийся Крейг. Он мычит и игнорирует вытянутую вперед и вверх раскрытую в ожидании ладонь Кенни, щелкает зажигалкой и затягивается вновь, концентрируясь на гуле проезжающего около моста бульдозера.       — Она еще хотела мне подрочить, за полтос, — Кенни прикрывает глаза и выставляет перед собой ладони в жесте защиты, — Я отказался. Ну- типо- бля- ну нахуя? Пятьдесят! Долларов! Мы что, миллионеры? По пути от машины в углу парковки Волмарта до моста Крейг приметил неоновую вывеску «АРКАДЫ ВИЧИТА», делая пометку на названии города, но сейчас даже не осознавая, почему вспомнил об этом — что бы за мусор не подмешали в эту траву, он оказался не сильно хуже того, что ходило по рукам в Южном парке, когда-то с гордостью качества вышедшее из гаража Маршей и в конце концов осевшее золой на дне керамической трубки, купленной Клайдом во время поездки во Флориду с отцом. Им никогда не думалось жаловаться, потому что не было даже мыслей об альтернативе, что, как оказалось, тащила все так же плохо и держала риск очень мерзкого трипа так же высоко. На краю квадрата обзора мелькают руки Кенни, что он вытянул перед собой, и слова вылетают в холодный воздух то ли паром, то ли дымом.       — Пиздец они тяжелые. Ви-чи-та — странное название для города, думается Крейгу. Звучит не по-английски, звучит как удар чечетки о паркет, звучит странно, свистит в его брекетах, которых нет на зубах дольше матери в его доме. Крейг смотрит на Кенни сверху вниз — почему он вспомнил название города? Горькая пленка недовольства залепила ему рот вокруг рваного металла, сшила вместе зубы как стоматологические петли. Если подумать, Крейг никогда осознанно не был под кайфом от марихуаны — дальше трех затяжек он не заходил. Вдохнув шестую, он перекатывает недолго мерзкий дым во рту и спрашивает в воздух вокруг кеннетовской головы:       — А зачем- зачем мы здесь? Я забыл, куда мы хотели поехать? Кенни, в свою очередь, выворачивает голову как сова и отвечает, не задумываясь.       — Аркады! Мы же на-ко-нец-то уехали из Южного парка! Кака-а-ая это была дыра конечно! Вот в чем дело, думается Крейгу. Возможно, ему реально нужно было уехать — в других городах даже названия звучат иначе, непривычно, возможно, вот она — жизнь, в которую он вступает с закрытыми глазами. Он поднимает брови и указывает большим пальцем себе за спину, абсолютно не в нужном направлении.       — Ну так, это- Там есть аркады. Мы их прошли. И Кенни в ответ загорается, начинает светиться изнутри как лампочка, Крейг может поклясться, что видит его сердцебиение в пульсировании света в его глазах, как будто тот специально пытается залезть Крейгу под кожу, стирая всю обиду с поверхности коры его мозга. Он хлопает свои ладони друг о друга и перекрикивает отраженное о потолок моста эхо:       — Я — мастер воздушного хоккея. Ты будешь пыль жрать-       — Эт- я? Твою-то, хах?       — Да я- вообще-то! Я и Эрика, и Стэна, и Кайла побеждал! Они у меня со-са-ли! И ты- у меня сосн-шь! Крейг посмеивается в собственные губы, обнимающие рваными ранами алюминий банки, потому что это правда смешно, вся ситуация в целом, или, может быть, трава была не настолько плохой, как ему показалось: кровь, вставшая железными самородками в его коже, гнется с ее ходом тепло и легко, голос Кенни обволакивает его черепную коробку изнутри, не донося ни капли смысла из произнесенных слов, все вокруг легкое, мягкое и смешное, даже абсурдное — только в новом городе со смешным названием Крейг реально разрешил себе расслабиться.

***

Звон монет и сигнализации победы, хруст цепочек билетов, смятых в узких щелях билетоприемников, синтетическая музыка из дерьмовых колонок у автоматов Dance Dance Revolution и ритмичный ей топот по горящим стрелкам, крик и плач и смех детей, несущийся отовсюду и из ниоткуда одновременно, фантомно, словно туман под потолком — Кенни кажется, что он парит над вакханалией звуков и цветов, животом скользя по волнам тепла и света вперемешку с туманом пара и белой жары, но боль в ногах говорит об обратном; безликий ребенок, макушкой не выше сгиба кеннетовского локтя, врезается ему в ребра головой и проносится мимо, вытянув перед собой кулак со спутанным клубком длинной цепочки выигранных билетов — после столкновения остается лишь вытягивающая из легких воздух боль в боку и пластиковая шайба в кеннетовских воротах. Хватаясь за бок свободной от биты ладонью, он не ощущает боли за собственным смехом.       — Вообще, бля, не честно! Крейг смотрит в ответ далеко за его лицо и улыбается неоновым треугольником, ярче мерцающих за его головой огней — Кенни готов ему простить все на свете в этот момент. Кайл высовывал язык и средние пальцы перед собой, Эрик выбрасывал биту в стол и не поднимал разъяренного взгляда на Кенни, Лео походил на оленя в свете фар, удивленно разглядывая игривое ухмыление на ободранном шраме лица; для Кенни видеть последствия собственной победы было важнее самой победы в общем, потому что на послевкусии получалось протянуть сильно дольше. Это всего лишь игра, но если било, то по-настоящему, глубоко и кроваво — может быть, так в нем проявляло себя родство к собственной борьбе и грязи, проникшей к нему в вены сквозь все предыдущие раны и поры в желточном мешке материнской утробы. С Крейгом, трещиной между ребер и облаком розового дыма в голове, прямо здесь и прямо сейчас, с воздухом вокруг, что подгибается под ним как вода под упавшим в озеро камнем, он не против проиграть. Он стоял так долго и непоколебимо, восставал из пепла грязный и больной и живой, и проигрыш для него — привилегия, и Крейг стоит напротив него, ни на секунду не зная об осином рое в кеннетовской голове. Крейг поднимает брови и вскрикивает громче нужного:       — Алло-о-о-о! Мы играть дальше будем? Ему кажется на секунду, что он может понять Эрика, кидавшего в него биту с такой силой, что она свистела как пуля мимо его уха, потому что сейчас его выбрасывает из своего тела волной от того, насколько Крейг почему-то в этот момент похож на него. Между ними вода, между ними зеркало, они привязаны друг к другу шелковыми нитками. Крейг смеется бесшумно и ярко, слепит Кенни глаза, и как только его руки обматываются друг о друга змеями, скрещенные на груди, Кенни бросается на стол словно зверь, со звоном выбивая битой из шайбы искры. Возможно, у травы нет должного эффекта на воспаление его мозга, потому что все последние месяцы с Крейгом кажутся ему бесконечной чередой пьяного кайфа, но он плох в том, как нужно складывать слова — получается только выдвинуть из правого кулака указательный и большой пальцы, и, приставив ко лбу, на секунду стать ребенком.       — Лу-у-у-узе-е-ер! Он уверен, что давно не помнил трезвости, начиная дрожать изнутри, резонируя с крейговсковским смехом.

***

Кеннетовские колени теплые изнутри, словно налитые этиловым спиртом — очень напоминает эхо водки в горле, то, как горят рваные раны, вымоченные в антисептике. Крейг по его правую руку громко и нарочито долго звенит четвертаками в сложенной ямкой ладони, темно-синей, будто бы измазанной в липкой со сгустками крови, пересчитывая один за одним вслух; Кенни пытается складывать пальцы в вычислениях, перебирая цифры в суженой и разбухшей полости черепной коробки. Молодая девушка за кассой, обсыпанная блестками, опавшими с ее век на щеки, и пятнами веснушек смотрит над очками сквозь картонную вырезку их фигур перед собой, не моргая, и молча вытягивает вперед ладонь — Крейг повторяет за ней словно отражение, разглядывая неаккуратные брызги краски граффити за ее спиной, и горсть монет неаккуратно рассыпается ей в руку, липкая от пота.       — Сколько? Суставы пальцев скрипят как дверные петли, сгибаясь в стрелку указательного и среднего — два, говорит ей Кенни, не открывая рта. Его голос ломается и скрипит через иссохшие петли челюстного сустава, вываливаясь сквозь зубы:       — Вишневый. И черника. Пожалуйста. Фруктовый лед в стакане укладывается в глыбу как многовековой ледник из рассыпчатого снега, склеенный ярким сахарным сиропом и теплом от крепкой, оставляющей кратеры отпечатков пальцев хватки; Кенни замечает, как мучительно медленно и вязко течет вокруг время, смазанное в одну несущуюся мимо полосу, склеенную за концы вокруг него как кольцо. Он никогда за все свои тысячи прожитых жизней не мог найти ощущения, подобному опьянению, кроме как поперек узкой шеи горлышка бутылки — когда мысли не тяжелее пузырей гелия в голове, реальность смешивается как омыленные масло с водой до однородности пространства вокруг и толстого мутного непроглядного стекла, из-за которого все вокруг было смешным и несерьезным, достаточно глупым и скоротечным, чтобы затянуть сукровицей дыру воющей тоски за крыльями лопаток. И как бы то ни было, в ходе его взгляда, как на привязи бегающего за ярко-розовым кончиком крейговского языка в разговоре по щели между губами, он мог определить ощущение, диаметрально противоположное опьянению — он хотел есть и делать все что угодно, кроме как сидеть на месте. Черничный лед в стакане быстро ему надоел, и монотонный улыбчивый голос Крейга ему надоел, когда среди автоматов для танцев и симуляторов баскетбола он замечает подсвеченный звездным блеском бок автомата с крупного шрифта надписью, обрамленную в золото. Они сидят на полу бок о бок, около колонны, держащей на себе вес крыши, пластиковой карточки аварийного плана и их спин; у Крейга ноги скрещены в голенях, расслабленно и непринужденно, пока Кенни специально и осознанно натолкнул собственные ступни на подъемах на мягкость своих бедер — идеальная поза лотоса, легкая для Кенни и болезненная для Крейга и его хрустящих от старости джинс. Люди проходят мимо них как по привычке, перешагивают словно мусорную массу на тротуаре, завернутую в черный пакет, иногда бросая взгляды, растекающиеся жалостью, высокомерием, страхом, безразличием — последнее Кенни знал больше всех и хотел насадить свой глаз на острый край трубочки, по привычке. однако он пропускает мимо мыльность чужих лиц и, бесцельно размахивая раскрытой ладонью в воздухе в поиске, роняет ее быстро и отрывисто на крейговское колено. — Сма-ри, сма-ри, сма-ри!

***

На второй час в ультрамариновом свете, окрасившим его зубы в неоново-голубой, Крейг забывает все вокруг, кроме кеннетовского имени внутри своей головы и вкуса железа со жгучих ранок на нижней губе. Он находит себя посреди уютной, теплой, мягкой комнаты, с засаленными кроссовками, вросшими в красочный, темно-синий ковролин, без куртки и свитшота на плечах, правое из которых мокро и жарко прижато к чужому, острому словно голая кость, покрытая тонкой восковой кожей. Людей вокруг мажет липким сливочным маслом, его мажет слизью о стенки собственной оболочки, что с хрустом отвечает на движения, только синяя рябь крошечного экрана аркадного автомата четкая и сухая. Крейгу кажется, что ему семь, нос пульсирует вспышками света ему в глаза от боли, между которыми он вглядывается в экран перед собой и стучит по кнопкам с методикой и планом, сейчас почему-то кажущимся ему абсолютно несуразным и нелогичным; Клайд, или Твик, или Кенни оседают пятном в правом нижнем углу его бокового зрения, и он не торопится поворачиваться, потому что играет за Саб Зиро и до жути нуждается в победе. К.О. наступить не успевает, или время просто застывает и начинает дымиться сухим льдом от ощущения колючего тока от уха по ямке за ушной раковиной, по лестнице натянутых на шее мышц, в тень углубления между ключицами, сквозь кожу прямиком в брюхо сотней крошечных закрученных игл, словно липучкой велкро. Будь он сейчас дома, в таких же синих, с разводами неоновых звезд стенах, дрожь так же бежала бы змеей ему по спине от количества молочной кислоты в избитых отцом мышцах, от ежедневной дозы пинка в живот, но он стирает пот со лба подолом футболки, скомканным в кулак, и в оголенную кожу не прилетает пушечного ядра, а только странный, размокший кеннетовский взгляд. Кажется, он просто ждет худшего отовсюду, от всех, потому что худшее всегда настает, рано или поздно — сейчас, похоже, поздно, а пока его зубы горят неоново-голубым, пока кеннетовские глаза режут тонкую темную линию волос от кромки джинс до пупка на голом треугольнике кожи крейговского живота, змея гремит хвостом как гранатой и не кусает, только поднимая волоски на шее. Крейг хватает открывшуюся возможность за хвост и тянет на себя изо всех сил, выбивая дурь из джойстика перед собой — Саб Зиро победоносно поднимает оторванную голову Джонни Кейджа в воздух, и Крейг поднимает пустой кулак в воздух, губами счерчивая «безупречная победа» с экрана. Кенни ударяет ладонями по бокам панели управления, переводя широкий, потемневший взгляд от экрана на Крейга и обратно, театрально, буквой «о» раскрыв рот.       — Иди-и-и-и на-аху-уй, — он тянет каждую гласную, посмеивается между каждой согласной. Крейг потный и горячий изнутри и снаружи, обжигается кожей предплечья о холод автомата, дрожит кожей о желеобразный воздух вокруг — он никогда еще так не накуривался; он вытягивает вперед ладонь тыльной стороной к Кенни, складывая пальцы в цифры:       — Ты — два. А я — три- Внезапно, выложить пальцами тройку оказывается сложнее победы в Мортал Комбат на насквозь проржавевшем аркадном автомате — Крейг не может решить между пальцами, которые сложатся в количестве трех, демонстрируя Кенни в лицо раскрытую ладонь кровавыми корками костяшек вперед. Кенни начинается смеяться громче неоновых надписей на стенах и беззаботных детей вокруг, хватает Крейга за ладонь ледяными руками, смеется неоново-голубыми белками глаз, снизу вверх, вытягивает у Крейга из горла смех в ответ, и в конце концов они оказываются на полу, коленями в синем ковролине, схватившись за руки перед собой, и смеются друг другу в шею, почти что кусаясь, задыхаясь, с бусинами слез на глазах. «Как же хорошо», думает Крейг, «как же, блять, хорошо», думает Кенни, радость вокруг них густая и вязкая и не пропускает никакие другие мысли. Родители не осмеливаются на них смотреть, подросткам, отвечающим за порядок, нет достаточного дела им что-то сказать, никто не пытается видеть в них кого-либо кроме выкуривших себе мозгов детей, а внутри их маленького кокона на двоих Кенни чувствует себя легким и хрустящим, Крейг — свободным и тупым, и момент того, как пальцы их потных ладоней складываются друг меж другом зигзагами можно назвать жизнью, любовью.

***

      — Я не знаю. Кхм. В любом месте будет одинаково — субурбии, круглосуточные закусочные и одни и те же аркадные автоматы. Крейг прочищает зудящее горло посреди реплики, жмурясь от попавшего в глаза дыма от сигареты, и почти не слышит, что говорит, выдирая остатки дыма из глаз пальцами. Кенни перед ним белым краем своего кеда касается края его кроссовка и трясет полупустым стаканом со льдом, что растаял в химозный сок, через нос тянет неопределенное «хмм», ведет себя чересчур анимировано и ярко, двигаясь скорее как персонаж мультфильма. Или, может быть, у Крейга лопнула артерия в голове, и последние его моменты складываются в мультсериал из потери кислорода и трипа, который, кажется, никогда не закончится. Кенни тянет воздух с каплями растаявшего льда с грохотом, эхом расходящемся из трубочки в стакане, смотрит на Крейга снизу вверх глазами олененка, с синей кожей под краем нижнего века, и улыбается, перекусив трубочку сломанными краями зубов.       — Так нихуя, чел. Тут люди даже говорят иначе, так странно. Будто наглотались клея. Крейг успевает только хмыкнуть и улыбнуться перед тем, как даже начнет осмысливать услышанное, как дым от тлеющей сигареты успеет дойти до самого дна его легких. Кенни прав, а может Кенни просто трезв, у Крейга нет сил больше думать об этом, застыв глазами на трещинах в мраморе синих кеннетовских губ, растянутых в улыбке. Вечер опустился на город плотной ультрамариново-синей простыней, складками падая под кеннетовские брови и острый подбородок, в расщелинах между крейговскими пальцами и в пепле дотлевшей до фильтра сигареты.       — Мы когда в Мэриленде будем- чува-а-ак. Там есть океан, слышь? Кевин нам сможет тако-о-ой стафф достать, ты мозги себе выкуришь! Это тебе не захолустье вроде Южного парка. Вывеска «АРКАДЫ ВИЧИТА» по боку от них слегка мерцает перед тем, как потухнуть, и упавшая тишина звенит на контрасте с пребывающим ранее гулом газа внутри неоновых букв. Тьма падает на голову густая, пыльная, дрожащая за рукояткой грудины холодной паникой и ознобом от гуляющего по мокрой от испарины шее ветра, и за силуэтом Кенни бесконечная кирпичная стена кажется стеной его дома, коробкой с отверстием для дыхания, улицей Южного парка аккурат между горами и лесом. Крейг роняет взгляд на мокрый асфальт и жмурится на точку соприкосновения носков их кроссовок, лишь бы не обратно к себе в голову и под россыпь флуоресцентных звезд над ней. Кенни смотрит исподтишка короткое время длиною в несколько часов, мягко хватает его руку под локоть и направляет к собственному лицу. Крейгу кажется, что он сейчас ударит Кенни, и пытается одернуть руку назад, себя не жалко, до мокнущих глаз, только не Кенни, единственный груз и якорь, держащий его у берега, и мягкое ватное прикосновение его пальцев к кеннетовским губам шпарит его до волдырей. Кенни, подсвеченный рыжим тлением бумаги, коротко затягивается от мятого фильтра чужой сигареты между крейговским указательным и средним, рваными сухими губами прижимаясь к узору отпечатков пальцев Крейга, и выдыхает кашлем со смехом в сизом тумане, мимолетно ослабив хватку вокруг чужого предплечья. Кенни прикрывает лицо руками и сухо кашляет себе меж ладоней, на вдохах смеясь и улыбаясь:       — Кхах- я думал- кх, думал попробовать, че ты постоянно куришь. Кх- ох, бля, ну и дрянь. Крейгу остается последняя затяжка, долгая и глубокая, теми же пальцами к его губам. Клайд первое время, в великой мудрости четырнадцатилетия, не решался держать бутылки от пива собственными руками, оборачивая ладонь в рукав свитшота перед тем, как запрокинуть бутылку для глотка.       — Ты знаешь, что по куску отпечатка можно вычислить преступника? У бати в ментах друзья, они поймали барыгу через отпечаток на ручке! Я даж слышал, что на губах как на пальцах, у всех свой отпечаток. Прикинь, трахаешь чиксу, лижешься с ней, а она потом на тебя может нажаловаться, что ты насильник, и пруф прям на ней, с твоего рта! И протирал тем же рукавом горлышко бутылки перед тем, как выкинуть. Крейг прикрывает глаза в сиреневый пар, заполонивший голову как пыль, и ненароком думает о кеннетовских губах, о его личном сокровенном следе, вырезе трещин и ранок поверх его собственных губ, по окружности обводит кончиком языка фильтр. Играть безразличие просто, когда можно списать все на приход, пусть и не такой тяжелый, как ожидалось, пусть реакция организма на каннабис обычно не выливается в кровь в паху и звон в ушах. Его пришибло головой об отцовский ботинок, он отравился обезболивающими, он прокурил себе насквозь мозговую кору, и все равно, вжимая бычок в подошву собственного кроссовка чуть выше пятки, он заталкивает свою нижнюю губу под острые края собственных передних зубов, проезжается по ней языком, пускает себе кровь, лишь бы остатки никотина и кеннетовского существа просочились сквозь тонкие сосуды без остатка и осели в сердце, где им и место. Это странная мысль, такая, что рикошетит о вид Кенни, утирающего рот от кашля и слюны грязным рукавом бордовой парки, с улыбкой кафельных осколков зубов, с железной крошкой тени под глазами и тупыми шутками про члены и говно, словно под копирку снятыми с Картмана, с постоянным подпеванием песням на радио и бесконечной болтовней ни о чем — что ему есть место в дрожащем, но постоянно бьющемся сердце Крейга. Кенни потягивается руками в замке и всем позвоночником следом вверх к темному звездному небу, зевая в процессе полным синевы ртом, но резко тормозит и неловко возвращается на пятки, смотря на Крейга полным неловкости и стыда взглядом:       — Ебать. Мы же жилье должны были найти. Мысли в крейговской голове тихие и оставляют круги на водной глади его сонливости и экрана сознания, словно он опять в тумане страха и бесконечной тоски его темной комнаты с фальшивым небом каждый день, на которое он пялится, утирая сгибом кулака кровь у носа. Он мог бы собирать ее в банки, казалось, так ее было много, она никогда не заканчивалась, всегда оставалось достаточно, чтобы раны ныли и сердце билось в ушах, от страха или трепетания, от отца, от Кенни. Так оно и должно быть, это ощущается бугристой от мурашек кожей, и на привычные раздражение или отчуждение не хватает сил, смысла, ну и пусть. Крейг выдыхает лишь глубже привычного на кеннетовский взгляд огромных, раздутых печалью и честной неожиданностью глаз, кажущихся черными в темноте спящей субурбии, и решает остановиться на этом, на молчании своего вишневого сухого рта и взглядом наверх, к безграничной пропасти серебристого неба вдали от крупных огней, со звездами в плотной яркой полосе, словно блестящее бриллиантами колье на темной коже. Ночь слишком красивая и чистая, чтобы провести ее в коробке номера мотеля, на скрипучей кровати рядом со слишком живым чужим телом, с мыслями одинокими но громкими как звон колокола. Крейг говорит кажется самому небу, нежели Кенни, словно Богу, словно потолку собственной комнаты:       — Переночуем в машине, я думаю. Что ты скажешь? Холодный, почти что хрустящий воздух сковывает ему челюсти до желваков и мелкой дрожи верхним рядом зубов о нижний, обволакивает горячие после молчания слова инеем. Кенни дергает плечами вверх, ниткой отклоняя рот в сторону, «почему бы и нет», ставит полный растаявшего льда стакан на исколотый асфальт под ногами и пялится на него вниз, склоняет голову в немом вопросе по-собачьи. Поднимает глаза и смотрит на Крейга быстрее, чем тот успевает осознать, словно в момент, как он моргает.       — Тебе холодно? У Крейга вперед его слов ответ вылетает паром тяжелого выдоха, когда тот кивает, и колотящей его дрожью, которую он даже не замечал ранее, не замечает и сейчас несмотря на стук зубов и коляющуюся кожу под рукавами.       — А почему тогда лед растаял? Крейгу кажется это очевидным, как дважды два, как свет со тьмой, как существо Кенни рядом с его собственным. Крейг чувствует себя выше облаков, в сизом гладком дыме от самодельного бонга, застрявшем в трещинах его губ, и поднимает брови в чистейшем негодовании, намереваясь на сарказм.       — Чувак. Ну потому что там нет льда. Чтобы было холодно. Кенни издает лишь тихое мурчащее «хм» словно кот, словно любопытный щенок, и смотрит обратно на стакан, яркий своей белизной в тьме остывающей ночи. Они так и стоят, смотря на полупустой пластиковый стакан на асфальте и качаясь как деревья по ветру в стоячем холодном воздухе, пока Кенни не говорит в крейговские кроссовки:       — Я пиздец под кайфом. Я-я-я не помню, где машина. Крейгу кажется, что он слышит звенящую пустоту, но не понимает, чьей головы, и уже собирается опускаться на землю к растаявшему льду, чтобы хотя бы от холода асфальта протрезветь, но Кенни выкидывает руки вперед, раскрыв ладони ему в лицо.       — Чел! Я помню. Я знаю. Машине же нужно топливо? А оно на заправке. А значит машина на заправке! Где наша карта? Он хлопает по карманам парки плоскими ладонями и оборачивается вокруг, словно все его имущество рассыпано вокруг как вещи по комнате. Крейг думает в небо о карте, и приходит к единственному выводу, роняя ладонь Кенни на плечо и смотря ему в красные белки глаз:       — В машине. Кенни ставит ладони по бедрам и крест на лице, хмуря брови на Крейга, словно сошедшая с пленки его памяти мама. Он думает о маме четче обычного, но впервые не только тяжелой тоской; Кенни бы ей понравился, как его друг, как его любовник, как его любовь к ней. Крейгу хочется верить, что они бы подружились, что в его маме было что-то кроме горя, которое вытекало из нее мазутом, что-то кроме ее смерти, что стерла все, что он о ней помнил, все, чем она была. Крейг вспоминает ее рвение к новому, ее тихую, но борьбу, ее настойчивость, ее связанные крылья, и хочет надеяться, что хотя бы сквозь призму этого она нашла бы в Кенни то, что он нашел в нем. Может быть, их общее стремление жить, может быть, их общую суть в смерти.

***

В замерзающем густом влажном воздухе они идут обратно к заправке, ведомые звездами. Кенни болтает без умолку, и Крейга кидает в прошлое словно в капсулу времени, пусть это прошлое даже не успело обрасти мхом, но кажется ему четким и серым, как фотография под крестом на стене, как собственная, обернутая в металл улыбка. Болтовня Кенни словно белый шум, жужжащий в голове роем ос, обернутый ватой, но Крейг визуализирует, как кеннетовский голос тает вокруг пустоты разговора воском, хрупким папье маше в форме пузырей, и становится проще в вибрирующем от кеннетовского голоса воздухе словно в теплой воде. Кенни рассказывает про то, как Карен притащила домой им котенка на перевес с блохами, рыжего от крови и осенней грязи, улыбается в зубы воспоминанию того, как принес его за пазухой в дом Эрика, и на безмолвный ответ Крейга поднятыми бровями говорит тише ветра, почти что гордо, что тот всегда его пускал. Кенни не обязательно об этом рассказывать, а Крейгу не обязательно спрашивать, и тишина после приятная, горчащая, словно на могиле их предыдущей жизни. Кенни улыбается блестящими глазами в небо всего лишь секунду вдали от крейговского взора и продолжает говорить об Эрике как о старом друге, как о брате, как о том, до кого обязательно рано или поздно дойдет, если нужно. О том, кто обязательно его примет. Крейг в холодной пустоте своей головы думает, что больше не знает кого-то, кто принял бы его вот так, кроме самого Кенни. Синяя полоса вывески Волмарта выжигает Крейгу сетчатку, когда он резко останавливается, дергая Кенни как за нитки по инерции, что тот тормозит на пятках и почти что приземляется на задницу. Тот выдыхает в негодовании и смотрит Крейгу в затылок, и встречает его почти что неудержимый смех.       — Нас, похоже, ограбили. Их машина стояла там, где была и раньше, где стояла бы и дальше, пройдя они мимо в сторону заправки, окинутая гладкой тьмой, видимая только отблеском синего, красного и белого света, американская мечта; дверь у водительского сидения открыта, достаточно, чтобы это было заметно снаружи, в углу широкой пустой парковки. Они подходят к ней как кошки к добыче, на мягких лапах, кажется Крейгу — на деле, они шипяще перешептываются и плюхают ногами по неглубоким холодным лужицам в пробоинах; Кенни хватает его за рукав и очень громко шепчет почти в лицо, не моргая:       — А вдруг они все еще там? Бля, а че если они хотят нас убить и спиздить все наши деньги? А потом отклоняется назад, серьезнее тучи:       — Я пойду. Крейг, я пойду первый. Если что, беги. Я буду в порядке. В короткий момент, когда Крейг успевает моргнуть, Кенни успевает почти что убежать, и Крейг успевает его почти что схватить за холодную ладонь. Тот извивается из чужой хватки и убегает в направлении машины, затормаживает спиной к наружней стороне распахнутой двери, даже не присев, всем напоказ, и резким движением всего тела приземляется внутрь машины на переднее сидение. Только спустя несколько долгих тягучих секунд зимней ночной тишины, Крейг слышит эхо звонкого «Чего?» и понимает, что в ожидании перестал дышать. Пыль в салоне танцует в рассеянном свете от вывески магазина через окно у пассажирского сидения, ужасно отвлекает от главного вопроса — что случилось? Крейг проверяет рюкзак в багажнике, бардачок, заднее сидение, не может понять изменений обстановки вокруг не считая единственного ощущения, что что-то не так. Только сев на переднее сидение полноценно он замечает резкую и яркую пустоту на панели управления, и его хватает только на полную улыбки:       — Сука. Кенни с задних сидений оборачивается как пес, смотрит в направлении крейговского взгляда и драматично вдыхает круглым ртом:       — Бляди! Они спиздили магнитолу? И все?       — И банку Рэдбулла. Холодный воздух в салоне ворошится взмахиванием рук ладонями вверх; Кенни цокает и закатывает глаза, перекатывая выдох в усмешку на выпаде назад в глубину сидения.       — Не думал, что эта хуйня меня настигнет. Бля, Крейг. Это карма божья! Крейг отклоняется назад, лишь слегка хмурясь от дребезжания тонкой нити боли по нерву от плеча в спину, когда включает свет над панелью, и кладет голову краем щеки на плечо верхушки переднего сидения. Усевшись в остывшее, слегка влажное от прогулявшегося по салону ветра сидение, он чувствует, как напряжение каждой мышцы его тела от усталости мало помалу превращается в молоко.       — За что карма? Кенни откидывает рюкзак в пропасть салона для ног, укутываясь словно кот на подстилке из одеяла на широте сидений затылком к окну, и оборачивается к боковой двери.       — Я раньше тоже магнитолы пиздил. Мы че, забыли тачку закрыть? Как нас обокрали? Крейгу не раз приходилось излечиваться после отцовского гнева, бездвижно лежать в цветущих синяках часами, ждать, пока внутренности сойдутся обратно по швам, все затянется и войдет в гармонию как в террариуме, ходить в школу и на курсы борьбы, до хруста зубов от новых ударов по трещинам еще не заживших старых; почему-то сейчас, присущая циклу заживления усталость и утомление тяжелые, чугунные, такие, что ему сложно расклеить веки. Приход от скуренного стафа осел как смог на их состояние, как само собой разумеющееся, и Крейгу так проще, сбросить все на приход — единственное, что он не хотел бы потерять от отца, это возможность терпеть от него любые казни и все равно выходить живым, вставать обратно. Сил у него остается на то, чтобы обработать ровно два вопроса — прозвучавший от Кенни и звенящий в голове, горячий, полный усталого подросткового трепета.       — Наверное забыли. Я-ж, э-эм… Я давно не водил, растерялся. Возьмем на заметку теперь. Его язык костенеет и спотыкается о его зубы во рту, но все равно сохнет, стоит ему раскрыть глаза и посмотреть на Кенни полноценно, немного под углом:       — Я могу поспать с тобой, тут сзади? Кенни, укутанный в капюшон и объятья собственных рук, сложив согнутые в коленях ноги кедами в угол между сиденьем и дверью, выглядит мирно, по домашнему, одновременно до пугающего дико и незнакомо, но и по родному, как Крейг видел его уже множество раз, больше, чем кого-либо. Он поднимает брови, раскрывая глаза, красные под пушистыми ресницами, сверкающими золотом в сливочном свете под потолком салона, и просто одобрительно подзывает его к себе движением ладони, слегка кивая, прикрывая глаза обратно. Крейг находит в себе силы подняться с водительского кресла, вылезти через дверь и залезть в пассажирскую дверь, почти путается в ногах. только сев на задний ряд сидений, откуда Кенни согнул ноги и прижал к себе чтобы освободить Крейгу место. Он оглядывается по салону, и скрежет шестеренок в его голове слышен в пыльной тишине. У них нет в распоряжении всего топлива мира, чтобы спать в тепле от двигателя, или желания задохнуться угарным газом, потому он проверяет на наличие ключи, одобрительно сжимая их в кулаке в кармане штанов, смахивает внутренние кнопки закрытия каждой двери, щелкает выключателем над головой. Остается только яркий статический голубой свет вывески магазина, с намеками на красный и белый от букв и акцентов, как маяк в море, фонарь в густом лесу. Кенни тихо сопит снизу, почти заснувший, красивый в синеве и жестких чернильных тенях.       — Кенни. Нам тут места нет-       — Да похуй. Иди сюда. Кенни смотрит на него немигающим взглядом, сдвинувшись к самому краю сидения и опираясь правой лопаткой и плечом на толстые крепкие рюкзаки как на продолжение сидушек, с поднятой вверх скобкой левой руки, предложение свободного места, объятья, тепла. Крейгу кажется, что его лицо нагревает холодную непроглядную тьму салона, но мышцы между его ребрами предают его раньше, чем он к этому готов, и он старательно, с элегантностью новорожденного жеребенка сваливается в угол между спинкой и сидушкой сидений, между теплым кеннетовским боком и постеленным сверху сидений одеялом. Они устраиваются рядом как кусочки пазла, в тишине, в неловкости первого опыта, когда страшно поднять взгляд. Крейг нервно кусает щеку клыками, закутываясь в собственные руки, чувствует дыхание Кенни через нос у себя в волосах, на скуле. Его голова помещается у Кенни между грудью и локтем, опирается на широкую подушку под их спинами, ухо аккурат рядом с кеннетовским сердцем. Крейг не понимает, если его оглушает чужое сердцебиение или шум в собственных ушах. В конце концов, усталость пересиливает любой стыд и трепетание, смешивается с мирным спокойствием, умиротворением. Их ноги путаются друг с другом как канаты, Крейг расслабляется в полуобъятии Кенни, зарываясь подбородком в перекрестии собственного капюшона на груди, спрятав руки по пальцы в рукавах худи; Кенни двигает рукой, чтобы освободить себе место под крейговским затылком, рогяя Крейга чуть ниже в пуховую нежность прохладной подушки, хватая одеяло с возвышения спинки за край и сбрасывая вниз. Одеяло настилает их тихо, мягко, оставляя открытыми обувь, прикрывая Крейгу лицо до носа. Его сердце бьется так сильно, что оставляет новые синяки по внутренней стороне ребер, и замолкает до легкого шепота, провожая Крейга в сон, словно пение птиц и шум дождя, в дуэте с мягким и спокойным сопением Кенни справа, почти неразличимого через ткань капюшона. Крейг не помнит момента, когда он засыпает, но помнит тепло мягкой кеннетовской ладони к крейговскому лицу.