Взгляд на Юру из-под розовых очков

— Юрочка… — Нет! — Я ведь еще ничего не сказал. — Яков, у тебя есть три варианта «Юрочки». Первый: удивленно не верящий, произносится с полувопросом и широко раскрытыми глазами — когда я косячу. Второй: радостно счастливый, когда говоришь с придыханием — если я выигрываю или каким-то образом напоминаю тебе Витю, когда не косячит он, и третий: подхалимский и заискивающий, означает, что тебе от меня что-то нужно, но мне это что-то грозит нервным срывом и просто великим пиздецом! — Юрочка?! — Вот, это первый вариант. — Юрий Плисецкий! — И все равно нет! — Юра затягивает коньки и встает с лавки, собираясь выходить на лед. — Лиля! — Яков оборачивается куда-то в сторону. Юрка тоже оборачивается, прослеживает взглядом направление, видит Барановскую и закатывает глаза. Сначала закатывает глаза, а в следующую секунду, бочком, как можно быстрее сваливает к проему в бортике. Звать Лилию — не честно! Совсем не честно. Вообще не честно! Так что нахер пошли, адьес, Амиго! — Юрио! Хуюрио! Блядь, Кацудон, ты просто сказочный долбоеб! Ебаный черт из табакерки! Не было же только что и здрахуйте! Прям перед еблом оказался! Улыбается, сука, очки съехавшие поправляет. Прям как тогда, почти год назад, в дверях больничной палаты. Но тот раз Юрка удивился сильнее. Потому что на тот момент, после грандиозной ссоры Виктора и Юри, последний уже как два месяца жил в Японии, и возвращение в Питер не планировал. Да, в прошлом марте Юра не ожидал его увидеть, но совсем не расстроился. Сейчас же Юрка психует, потому что на плечо уже ложится чужая ладонь, пальцы тонкие, с ноготками, в кожу через ткань хрясь! — Юра… — мягко произносит Лилия, только от этого «мягко» у Юрки волосы на загривке дыбом встают. — Не-е-ет… — Юра. Хватка усиливается, а с губ срывается шипение. Больно вообще-то! Маразматичка старая! Клешни свои убери! Я вообще-то звезда! Товар сейчас попортишь, по судам затаскаю! — мысленно произносит Юра, а в слух уже совсем неуверенно: — Нет? — Юра! — Бля, да ну что надо?! Рука с его плеча исчезает, чтобы в следующее мгновение отвесить знатный подзатыльник. — Не ругайся! Ой, да иди ты нахуй со своими нравоучениями! И опять мысленно. Потому что если в слух, Лилия его потом опять заставит в пуантах в зале выплясывать. А Юрке так-то уже восемнадцать. Почти восемнадцать. У Юрки так-то нога сорок первого размера! И Юрка просто охуевает, когда у него пальцы в твердую основу упираются и в калачик сворачиваются. А ленты… Ленты, блядь, на волосатых ногах! Потому что Юрка привык заниматься в зале в шортах. Это, блядь, видеть надо! А еще лучше прочувствовать, как эти сраные ленты при движении сползают и тянут волоски. Белиссимо, нахуй! — Угу, — неразборчиво мычит Юра, тем временем сверля взглядом Кацуки. Тот еще раз поправляет очки. Смотрит на Юрку, куда-то за спину ему, видимо, на Лилию, потом опять на Юрку. Юра отчетливо видит, как в свинячьей черепушке начинают крутиться шестеренки, и бинго! Юри прикусывает губу, виновато смотрит на Юру и молча, задом, отъезжает от проема, который доселе перегородил. Мудозвон узкоглазый! — Очки сними, придурок! — орет Юра. А перед глазами пляшут картинки из прошлого. Прозрачный, гладкий лед, окропленный алыми каплями. Испуганный Юри, сидящий на холодном катке, прижимающий ладонь к лицу и тонкие красные дорожки, прочерчивающие путь по правой щеке и меж пальцев. Недалеко валяются погнутые очки, которые Кацуки забыл снять, одно из окуляров треснуло, во втором стекла нет вовсе. Тогда Юри чуть не лишился глаза, и теперь на правом нижнем веке у него виднеется белесый шрам от пореза. Ничему, блядь, жизнь людей не учит! — Юра, тебя пригласили на фотосессию в честь дня всех влюбленных. — Каких, в пизду, влюбленных?! — Не в пизду, а в людей! — Виктор оказывается рядом примерно так же неожиданно, как и Кацуки. Юрка кривится, получает еще один подзатыльник, кривится сильнее и, послав всех в далекое пешее, в два прыжка оказывается у проема, контрольным прыжком выпуливается на лед. Падает, орет благим матом. Переворачивается с колен на задницу. Снимает с коньков защиту, швыряет ее за бортик, к сожалению, не попадает в Никифирова и напоследок, показав всем средний палец, сваливает в закат. А точнее, в другую часть катка, чтобы не достали, суки. Еще чего, блядь! Юрка этот праздник терпеть не может! Хотя и праздником-то его не считает! Хрень какая-то, для дебилов. Понакупят этих сердечек картонных и дарят друг другу. И нахуя, спрашивается? Сердце и так у всех есть, лучше бы мозги дарили, дауны! После тренировки Юрку опять ловит Яков. Юрка прет на таран в раздевалку, но Яков называет гонорар за фотосессию, и Юра тормозит. У Юры есть деньги. Юра не нуждается. Но названные циферки уже заранее жгут ладони. Не, ну в принципе, что в этом такого? Подумаешь, сердечки. Любовь — это же прекрасно, да?! Юрка кусает задумчиво губу, мнет ее зубами. Вспоминает, как в детстве перебирал шкатулку деды. А там письма любовные из армии. Красивые. А еще одна валентинка. Не картонная, а вырезанная из фанеры, где-то сантиметров пятнадцать в длину и ширину, а посреди очень аккуратным почерком выжжены слова «Люблю тебя, родная», и по левому краю мелкие цветочки сирени. Юрка никогда не считал это розовыми соплями. Это память. Красивая память, у Юркиного деды руки золотые! Но сейчас время другое, и все другое, так что хрен с ней, с фотосессией, можно и потерпеть! А на денежку потом купить новую шкатулку. Точнее, сделать на заказ, и все письма вместе с резным сердцем переложить в нее. Дедушке должно понравиться. Это, конечно, не Юрка сам сделал, но у Юрки руки из жопы. Так что и так сойдет! К тому же, скоро годовщина. Юра помнит число, и пусть бабушки давно нет, но Юрка знает, что деда ее до сих пор помнит и любит. — Ладно, когда там эта хрень будет? — Завтра. — Напомни, чтобы я не забыл. — Мы с Лилей за тобой заедем, — говорит Яков. Юрка усмехается. Ага, чтобы заднюю не дал, понятно все с вами! Кивает согласно и шлепает наконец в раздевалку. Юрка представляет, какой будет новая шкатулка, и Юрина жопа в этот раз не подает сигналов о том, чем аукнется ему эта фотосессия.