Взгляд на Юру из-под розовых очков

— Юра? Юрка слышит голос деды сквозь сон. Юрка улыбается. Что может быть лучше пробуждения под такой родной голос? Прям как в детстве. И что, что Юрка уже не ребёнок? А то, что рядом Кацуки… Юра резко садится на кровати, чужая рука, пересекающая грудь, скатывается вниз. Прям на утренний стояк. Кожа к коже. Юрка поджимает губы. Осоловело моргает. В дверном проеме, как стоял, так и продолжает стоять дедушка. Юра помнит, что отдавал ему один ключ. На всякий случай, но блядь! Юрка думает о том, что забыл купить билет вчера. А ведь хотел! Юрка думает об этом так усиленно, что вновь жмурится. А вдруг сон? Вдруг дедушка ненастоящий? Вдруг совесть вместе с памятью решили дать пинка под зад? Юра опять распахивает глаза, и в голове отдаёт тупой болью. Не сильной. Ноющей. Мешающей думать. Наверное, поэтому единственное, на что способен сейчас мозг, — это третий раз кряду крутить одну единственную фразу: «Это не то, что ты думаешь». Юра отдаленно понимает, что это киношная фраза. Что это тупая фраза. Что это просто пиздец, а не фраза. Но, сука, что ещё можно сказать в такой ситуации? Привет, дедушка, я скучал? Юрка бы так и сделал, не будь рядом Кацуки, или будь Кацуки рядом и будь на Юрке трусы. Юрка бы тогда выпрыгнул из кровати, обнял деду и сказал бы, как ему не хватало его. А там в кровати — это так. Не больше чем друг, не меньше чем Кацуки. Просто чемпионат отметили и вырубились. С кем не бывает? Но на Юрке нет трусов. На Юрке одеяло и рука Кацуки. На Юрке внимательный и все ещё чего-то ожидающий взгляд деды. У Юрки утренний стояк и паника. У Юрки, кажется, самый худший в мире день. Потому: — Это не то, что ты думаешь… Сказал, молодец. Возьми с полки пирожок. Пальцы на правой руке сжимаются в кулак. Юрка понимает, что собственная конечность настолько разочарована в своем хозяине, что хочет дать ему в ебло. Юрка не против. Юрка только за. Он видит, как деда потирает ладонью свою шею, но смотрит на Юркину. Юра автоматом опускает голову и взгляд. Видит на ключице цепочку багряных засосов. Юрка решает бить сегодня все рекорды. Думает, что хуже уже не будет, поэтому говорит: — Я упал. Дедушка разворачивается и отдаляется от двери. Юрка прислушивается. Нет, деда не уходит, деда шаркает к кухне. Юра тяжело и обреченно вздыхает. Снимает с себя руку Кацуки, откидывает одеяло. Юри отрывает голову от подушки, смотрит сонно, но не так, будто только-только проснулся. — Спи. — Но… — Просто, спи, пожалуйста. Юрка нажимает ладонью на плечо Кацуки. Тот опускается обратно на подушку. Юрка кивает. Лучше так. Лучше Юра сам. А то с Кацуки станется идти знакомиться и брать на себя всю ответственность. Юрка не против сейчас все скинуть на Юри, не против трусливо поджать хвост, но Юрка против, чтобы деда настучал Кацуки по башке. И Юра знает, что деда может. А ещё Юра против, чтобы дедушке потом стало плохо. И, пожалуй, эти две составляющие сильнее Юркиного желания спрятаться за кого-то, а ещё эти две составляющие равносильны. Юрка натягивает треники на голое тело, сверху надевает плотную майку с коротким рукавом, но с горлом. Скрывать улики смысла не имеет, их уже обнаружили, Юрка просто не хочет лишний раз нервировать деду. В дверях Юра тормозит. Собирается с духом и наконец идёт по коридору, стараясь не выглядеть как ковбой, из чертового вестерна с Иствудом, от боли в заднице. Юра ошибся: сегодняшнее пробуждение точно не как в детстве. — Привет. Юра здоровается, как ни в чем не бывало. Он не надеется, что дедушка поддержит, он просто не знает с чего начать. Юра понимает, что оправдываться смысла уже нет, но Юра не может развести руками и сказать: «Ну вот, как-то так вышло, да». Хотя почему не может? Сегодня ведь день тупых фраз, так что… Юрка клацает кнопочкой на чайнике. Находит в шкафу банку с растворимым кофе. Насыпает в кружку одну ложку темных гранул, две сахара. Молча ставит все на место. Барабанит под шум закипающей воды пальцами по столу. Через окно светит яркое солнце. Слышится звонкое чириканье. Кнопка на чайнике отщелкивается, и Юрка наливает в чашку кипяток. — Ты не позвонил. Юрка садится за стол, напротив деды. На мягком сидении диванчика было бы удобнее, чем на стуле. Но Юрка не говорит об этом вслух, только думает. — Ты не сообщил, когда прилетел. Телефон выключен. Я позвонил Якову, он сказал, что ты очень расстроен. Я и приехал без предупреждения. Забыл как-то, что ты уже не ребёнок… Юрка кивает и молчит. Греет озябшие пальцы о кружку с кофе. Нервничает. И ждёт. Но деда продолжает молчать. — Это все? — Чаю старику нальёшь хоть? Юрка моргает, а в следующий миг подрывается со своего места и кивает. — Да, да, конечно, прости. Я сейчас. Юрка выскакивает из-за стола, неуклюже цепляет бедром край. Кофе в чашке угрожающе булькает, но не выплескивается. Юрка, удостоверившись, что все в порядке, несётся в ванную. Хватает с полочки резинку, завязывает спутанные, растрепанные волосы на затылке и возвращается обратно. Заваривает чай, заглядывает в холодильник и достаёт остатки колбасы и сыра. Быстро делает бутерброды, ставит на стол, кусает губы. Деда ругаться будет за пустой холодильник, точно будет. Хотя сейчас, конечно, есть проблема серьезнее чем повесившаяся меж полок мышь. Юрка наливает чай, ставит рядом с бутербродами, опускается опять на стул. Делает глоток кофе. Гадость. Юрка редко пьёт кофе. Тем более, такой говняный кофе. Ещё и без молока. Юрка вздыхает. Тишина давит. Юрке не хочется ничего рассказывать. Юрка ждёт реакции от деды. Должна же она быть! Юрка знает, когда родился деда и какие года пережил. И пионеров, и красные галстуки, и коммунистическую партию, и, конечно же, развал СССР, в котором секса не было. А если секса не было, то про геев и говорить нечего. Да, это все пережиток прошлого, конечно. Но люди того времени другие, Юрка знает, потому что дед до сих пор на выборах голосует за коммунистов. Юрке кажется, что людей раньше вообще зомбировали, по другому Юрка не может объяснить это слепое повиновение системе. Патриотизм? О чем вы? У Юрки в кровати валяется Кацуки. Юрка не знает, что такое патриотизм. Свинство? Юрка отрицать не будет, но и подтверждать тоже. И именно по этим причинам, Юра не понимает, почему дед ничего не говорит. Почему не кричит. Не ругается. Юрка не отказался бы выхватить ремнём по жопе, как раньше в редких случаях. Увидеть хоть какую-то реакцию. А не вот так. Сидеть на иголках и ковырять скатерть, как нашкодивший Шерхан. Юрка чувствует, будто накосячил, но уверенности в том, что это так, — нет. Даже наоборот, в голове растёт уверенность, что все нормально, а, собственно, почему должно быть не нормально? Но Юрка все равно переживает. Юрка привык, что деда его во всем поддерживает. Только мозг вопит, что в этом деда поддержать не сможет, ну никак. И если бы деда начал разговор, Юрка бы тогда объяснил, рассказал, привёл бы стопятьсот аргументов «за» и ни одного «против». Но дед продолжает молчать, Юрка продолжает ковырять скатерть и думать о том, что Кацуки там в комнате один. Кацуки, наверное, тоже переживает, потому что Юра не верит, что Кацуки может спать. Ещё Юрка переживает, что Кацуки, может, захотеть в туалет или пить, или успокоительного. Против воли Юрка бросает обеспокоенный взгляд в коридор. Пальцы перестают ковырять скатерть и начинают нервно барабанить по ней. — Это моя вина. Юрка дергается. Дедушкин голос, прозвучавший в тишине, становится неожиданностью. — Что? — Юрка отворачивается от коридора и смотрит в лицо, покрытое сетью глубоких и не очень морщин. — Женщина в семье должна быть. Чтобы ласку дарила и любила, а у тебя я один. Мать твоя ещё, непутевая. Вот ты и… Юра видит, как деда поджимает губы, как ведёт рукой, пытаясь жестом показать, что значит «вот ты и…». Юрка мог бы помочь словами, но не делает этого. А ещё Юра вдруг понимает, что и аргументы всякие приводить не хочет, и переубеждать. Юрке не по себе. Юрка думал, что орать на него будут и винить его. Тогда Юрка бы нашёл, что ответить. Но деда винит себя, и Юрка не знает, что делать, потому что говорить, мол, что ты, это все я, нет желания. Юра ни в коем случае не думает, что деда прав, Юрка просто не знает, как правильно объяснить теперь. — Никто не виноват, просто так получилось, — ещё одна банальность в копилку и снова тишина. Давящая, нервирующая. А следом пронзительное «мяу» где-то под ногами. Юрка вздрагивает второй раз. Опускает взгляд. Угу, кошатина жрать хочет. Юрка на автомате поднимается и насыпает в миску корм. Садится опять на стул, делает глоток кофе и начинает злиться. Первый раз в компании деда такое. Юрку просто бесит, что в собственном доме, в собственной кухне он чувствует себя вот так, натянуто и подвешено. В комнате слышится шорох, потом звук шагов, и в коридоре появляется Кацуки. Растрёпанный, с очками набекрень. Потому что одна из дужек запуталась в прикрывающих уши волосах. Юрка смотрит на Юри, на темную челку, забирающуюся под оправу линз, на край кофты, который Кацуки сжимает одной рукой. Юрка перехватывает его уверенно-неуверенный взгляд и улыбается. Но улыбается недолго: боковым зрением замечает, как выражение лица деды меняется. — Юри?! Юрка хмурится. Видимо, дедушка сразу не разобрал, кто там валяется с Юркой, понял только, что из-под сползшего по пояс одеяла выглядывают явно не женские плечи, руки и спина. А вот лицо, уткнутое в подушку, не разглядел. — Страствуйте, — Юри здоровается. Юрка опять улыбается. Юрку прикалывает, что Кацуки до сих пор плохо даются звонкие и твёрдые звуки. Но Юрку не прикалывает злой взгляд деды. Ну да, понятно. Дедушка знает Кацуки, дедушка знает Виктора, и только слепоглухонемые были не в курсе их отношений. Чего только стоило их парное выступление. Деда видел его, деда ничего тогда не сказал, но недовольство было явное. Но Никифоров деде не родственник, и он не его внук. А ещё дед всегда говорил, что Виктор разгильдяй. Но это все говорили, кроме Юрки, Юрка всегда говорил, что Виктор просто долбоеб. Но не в том суть. Если люди два раза бухали и потом блевали, люди винят алкоголь, а не свою дурость — здесь та же система. Сначала Виктор и Кацуки, теперь Юрка и Кацуки, кто виноват? Точно не Юрка и уже, кажется, даже не отсутствие женской ласки. В теории, конечно, в какой-то мере, может, это и правильно. Это же Кацуки приперся тогда с валентинкой, но Юрка мог нахуй послать его. И по лицу прописать тоже мог. Но не сделал этого. Так что Юри не исключительное зло. Юри частичное зло, просто потому что забрал золото на чемпионате. Юрку это реально бесит, но уже не так, как немногим раньше. Юрке кажется, что он вообще не может злиться на Кацуки. Чтобы тот ни сделал. Поэтому Юрка поднимается с места и идёт ему навстречу. Берет за руку, чуть выше запястья, и затаскивает на кухню. Усаживает на своё место и, внимательно оглядев деду, достаёт из ящика корвалол. На всякий случай. Потом Юра становится за спиной Юри и кладёт ладони ему на плечи. Ничего откровенного и провоцирующего, Юрка просто показывает, что так есть и так будет. И спокойно сразу становится, хорошо. Хотя градус напряжения в небольшой кухне повышается сразу на десяток делений. — Деда, это не он, это я. Юрке почему-то так легко это сказать. Хотя совсем недавно он не мог произнести этих же слов. Парадокс? Юрка так не думает. Правда втюхался. Правда по уши. Прикольное чувство. Юрку оно не бесит. Дед хмурится, Юрка улыбается. Открыто. Довольно. И голову опускает, утыкаясь подбородком в макушку Кацуки. А вот это уже провокация. Юра не специально. Оно само так выходит. Юрка бросает вызов или что-то похожее на него. Сверлит дедушку взглядом, тот в итоге тяжело вздыхает и поднимает руки. Сдаётся. Юрка издаёт невнятный возглас и даже подпрыгивает, хлопая в ладоши. Улыбается ещё шире и ещё счастливее. — Поздравляю с победой, Юри, — Юрка видит, как деда протягивает руку Кацуки, Юри пожимает ее и, если Юрка не ошибся, выдыхает. — Эй! Юрка возмущённо смотрит на деду. Это вообще-то нечестно! Деда подмигивает и улыбается. Юра поджимает губы. — А я? — серебро не золото, но тоже неплохо, ну! — А ты скажи, почему холодильник пустой? Опять гадостью покупной питаешься? Блядь! Довыебывался. Юрка опускает виновато глаза. — Ну я это… Как сказать, что нажрался, вызвал Кацуки, переспал с ним, поэтому было не до еды? Юрка чувствует, как кровь приливает к щекам. Он нажрался и что сделал? До Юрки только сейчас в полной мере доходит все, что произошло ночью. А ещё слова Кацуки о том, что он уйдёт из фигурного катания. Почему уйдёт? Потому что Юрка идиот, устроил представление. Хуже Милы, бля, пиздец. — Юрио? — А? Юрка выныривает из своих мыслей и смотрит на руку Кацуки, которой он сжал его ладонь. А потом слышит деду. — В магазин говорю идите, приготовлю тебе на неделю, да домой поеду. А то знаю тебя, желудок же угробишь! — И пирожки? — И пирожки. Юрка широко улыбается, кивает и уносится в ванную, чтобы привести себя в порядок. Пока одевается, душ занимает Юри. Юрка почему-то в этот момент думает о том, что в его ванной стоит щетка Кацуки. Вообще-то, это Юркина запасная. С тигриной головой на наконечнике. И Юрка каждый раз смотрит на неё завистливо. Потому что Юрка заказывал ее себе, вместо той, что с пятнистой ручкой, просто заменить не успел. А потом Юри и… И Юрка отдал ему свою щетку. Свою щетку с тигриной головой. Которую ждал целый месяц. Целый месяц! Вот так и бывает, сначала щётка, а потом золото на чемпионате, тьфу, блядь!

***

Юрка сидит за столом, жуёт пирожок и буравит Кацуки взглядом. За окном уже темнеет, они только вернулись с вокзала. Деду проводили, на поезд посадили, и Юрка пообещал, что сам со дня на день приедет в гости. Дедушка не просил, Юрка сам так решил. Но сейчас Юра лишь отстранённо думает о поездке, больше о Юри. О прошлой ночи и вообще обо всем. — Ты пошутил, да? Юрка наконец подаёт голос и откладывает надкусанный пирожок на тарелку. Аппетита как-то нет. Наверное, потому что это третий пирожок за последние пять минут. — О чем ты? — О твоём уходе. — Нет. Нет, не пошутил. Юрка молчит. Кусает губы. Как уговорить человека остаться? Именно уговорить, а не хуярить с ноги по двери кабинки и не орать: съебуй нахуй. — А я что? С кем соревноваться буду? С уебком Леруа? — Юрио, если он заберёт золото, я не расстроюсь. Потому что я не переживаю, когда ты ругаешься на кого-то. И когда смотришь зло на кого-то, я тоже не переживаю. А вот когда ты так смотришь на меня, а потом не разговариваешь и избегаешь, я расстраиваюсь. Юрка отворачивается к окну и подпирает ладонью подбородок. Ну психанул немного, с кем не бывает? — Я больше так не буду. Юрка помнит про день тупых фраз, и этот день еще не закончился! — А если я опять возьму золото? — Не возьмёшь, — говорит Юрка, переводит взгляд на Кацуки и улыбается. — А если возьму? — Давай проверим? Юрка смотрит на Кацуки, Кацуки смотрит на Юрку, вздыхает и качает головой. — Виктор предупреждал, что с тобой будет сложно, я не думал, что настолько. Юрка хмурится на такое заявление. Щурит глаза. С хера ли это с ним сложно? Легко все! Просто уметь надо. Угу. — Юри, почему ты не помирился с Виктором, когда вернулся из Японии? — Ох, Юрио, почему это для тебя так важно? — Потому что ты живешь с ним! — Но так удобно, и мы привыкли. — Нет, неудобно. — Почему? Юрка злится, опять отворачивается, потом цедит сквозь сжатые зубы: — Он дарил тебе валентинку! — Но я ее не взял. — Но он подарил! — Юрио, что ты хочешь? Юрка ловит на себе взгляд Кацуки, не раздражённый, не усталый и даже не злой — веселый. Юрка молчит. Юрка не знает, как правильно сказать. В смысле, он может сказать: «Собирай шмотки и переезжай ко мне». Но почему-то так говорится в мыслях, а вслух нет. Поэтому Юрка молчит. Долго, даже, наверное, слишком. А потом отрывает взгляд от окна и смотрит Юри в глаза. — Я хочу нормально спать ночью, а без тебя не получается. — Это, конечно, проблема. Юрка удивленно приподнимает брови. Он чёт не понял, его стебут? Кацуки? Серьёзно? Динозавры с мамонтами ожили? Юрка даже не обижается и даже не злится. Он думает о том, что время с Виктором для Юри не прошло даром. Ещё Юрка думает, что он, кажется, попал. А ещё, что балдеет с Кацуки теперь вдвое больше. Или уже втрое? — Юри, давай я съезжу к дедушке, вернусь и заберу тебя к себе? — Хорошо. — Правда?! — Да. К тому же… Юри достаёт телефон, что-то клацает на экране, после показывает Юрке. Виктор: Поросёночек, твоя пьяная фея планомерно ебет мне мозг, поэтому, во-первых, скажи таксисту чтобы ехал быстрее, во-вторых, я утром собираю твои чемоданы и, если ты их не заберёшь, я сам привезу! — Фея… Ему пизда. Кацуки улыбается и проводит пальцем по экрану, страничка едет вниз. Виктор: Не показывай Юре сообщение! Юрка начинает ржать, а потом вопросительно смотрит на Юри. — Я просил не называть меня поросёночком… — Ты угрожал Никифорову мной? Юри краснеет и кивает, Юрка опять начинает ржать. Смех плавно переходит в улыбку, Юрка плавно переползает с диванчика на колени Кацуки. Не совсем удобно, стол мешает, и немного неловко. Но Юрка не слезает. Тянется рукой, снимает с Юри очки, отводит чёлку назад, пропуская отросшие пряди сквозь пальцы, целует чуть ниже зажмуренного правого глаза, в тонкую белеющую полоску шрама, а после скользит по щеке вниз и чуть наискосок, проводит кончиком языка по стыку сомкнутых губ, прикусывает верхнюю, давит зубами чуть сильнее, чувствует горячий воздух на рваном выдохе и прохладные пальцы на пояснице, разжимает зубы и заменяет их губами, обхватывая мягко и нежно. Ладони на спине напрягаются и притягивают Юрку ближе, Кацуки отвечает на поцелуй и сразу перехватывает инициативу. Ну и ладно, Юрка не против. Юрка и так балдеет. Юрка вообще балдеет со всего, что касается Кацуки. Поэтому, когда Юрка вернётся от дедушки, Никифорову придётся ходить в очках или просить Милку замазывать два фингала. Один за фею, другой за поросёнка. Ибо нехуй.