Ангел

Ангел вошёл в оболочку лежащего на обочине молодого мужчины и тут же почувствовал все «прелести» нахождения в плотном, приземлённом и больном теле. Холод от мокрой прохладной земли, дискомфорт от промокшей одежды, резкий концентрированный запах мочевины и грязного нательного белья, сухость и отвратительный привкус во рту, ноющая постоянная боль в голове и неприятная тяжесть в пустом желудке, в котором за последние сутки была лишь водка и один кусочек черного хлеба. К тому же его ноги и руки совсем не слушались и жили отдельной жизнью, плетьми лежа на земле. Кряхтя перевернувшись на живот, он с большим трудом встал на четвереньки и потом лишь с третьей попытки поднялся на трясущиеся ноги, которые как веревочки всё время норовили заплестись узлом. Голова сразу закружилась и пришлось ухватиться за ближайшую молодую берёзку чтобы не упасть и не начинать свой трудный подъём с начала. Отдышавшись немного, и дождавшись когда туман перед глазами немного рассеется, ангел по наитию пошёл вперёд, стараясь внимательно смотреть под ноги, имея теперь лишь узкий диапазон зрения, которое продолжало плыть и дрожать как водная потревоженная гладь. Он вздрогнул когда колокол первый раз возвестил о начале церковной службы, и превозмогая боль в глазных яблоках, поднял расфокусированный взгляд на качающуюся в его поле зрения влево-вправо колокольню. Ангел вздохнул и прислонился лбом к монастырской холодной ограде, пытаясь унять рвотные позывы и головокружение. — Напился! — услышал он презрительное шипение рядом, — Креста на тебе нет, алкаш. Такой молодой, а уже опустившийся бомж. Как ты Богу в глаза будешь смотреть, когда представишься? А я гляжу, тебе недолго осталось. Разлепив тяжёлые веки, ангел увидел перед собой что-то большое и чёрное, которое при ближайшем рассмотрении оказалось одеянием монахини, а поначалу розовый блин на уровне глаз, обрёл очертания женского, немолодого и очень строгого лица. Монахиня неодобрительно хмыкнула и прошла мимо, немного задев плохо держащегося на ногах парня плечом. Он еле устоял, вцепившись грязными худыми руками в прутья ограды. — Ответь, — он услышал свой прокуренный, дрожащий, но спокойный и бесстрастный голос, наполненный божественной любовью, — Кого Бог любил больше? Блаженную Матрону или Сталина? Монахиня остановилась, широкими удивлёнными глазами смотря в затуманенные алкоголем глаза мужчины. — Серийного убийцу Чикатило или патриарха Кирилла? Женщина открыла было рот, но лишь вдохнула воздух и закрыла его обратно, поражённая странными вопросами. — Мать Терезу или меня, алкаша и бомжа? Монахиня нахмурила брови и поджала узкие губы, буравя ангела тяжёлым взглядом. — Совсем допился до чёртиков, бездельник, прости Господи, — она вложила в эту фразу всё своё отвращение к опустившемуся человеку, но на вопросы ответила, — Конечно святых! — Неееа, — протянул пьяный, хриплым певучим голосом, — Он всех своих детей одинаково любит. И тебя, — он чуть кивнул в сторону оторопевшей монахини, — И меня. И Христа! И Иуду, продавшего его! Так не суди! Бог рассудит! — ангел отпустил спасительную решётку и пошатываясь, пошёл мимо монастыря, оставив позади божью служительницу. Этот юноша не должен был умереть сегодня на холодной, каменной обочине дороги и ангел вёл его домой, к давно им покинутой и уже оплакавшей его матери, которая спасёт его исхудавшее, измождённое пагубной зависимостью тело. Его Душу ангел уже спас. Как и Душу монахини, чёрное очертание которой растворялось в утреннем тумане у него за спиной.