Ангел

— Дед Матвей! — крикнула румяная женщина средних лет, о которых в народе говорят: «кровь с молоком». Она поправила белый хлопковый платок в мелких сиренево-голубых незабудках после того, как грузовую машину с женщинами в кузове тряхнуло на размытой летним дождем дороге, и вновь окрикнула сухого сгорбленного старичка, который остановился и, опираясь на старую клюку, обернулся на зов.  — Ты совсем из ума выжил, старый хрыч! — пожурила вдруг старика женщина и, пробравшись ближе к кабине водителя, постучала крепким кулаком по крашеному металлу, — Петро, останови-ка. Машина заскрипела рессорами, как бы нехотя замедлилась и плюхнулась всеми колесами в коричневую жижу. Из заляпанного грязью окошка высунулся молодой веснушчатый парень и задорно посмотрел на деда Матвея.  — Представляете, бабоньки! — обратилась уже к товаркам женщина, — Матвей-то намедни, когда я за водой-то ходила, подкараулил меня у колодца и говорит, — она понизила голос, изображая интонацию старика, — Вижу, останешься ты, Светлана, с двумя девчонками на руках. Я спрашиваю, Семен внучек мне подарит что ли? А он говорит: «Не будет у тебя твоих сыновей. А это твои дочери будут». Ну? Каково, а? Женщины засмеялись и принялись весело переглядываться, пихать друг друга локтями и переговариваться о с ума сошедшем деде.  — Сыновей, говорит, не будет, — громогласно продолжила женщина и перегнулась через борт кузова, пытаясь заглянуть в кабину, — Петро, ты слышишь? Тебя и брата твоего Семёна не будет, а дочки будут. Это у меня-то. У вдовы, да ещё и на пятом десятке лет. Парень глупо улыбнулся и достал папироску, понимая, что усталым после долгой смены на птицефабрике женщинам надо лясы поточить и обсудить местного сумасшедшего, а сам он к словам старика серьёзно никогда не относился. Дед давно какую-то чушь плёл про войну скорую и про почти полную гибель всех окрестных деревень. А умом-то тронулся с тех пор, как его жена умерла. Дед всё это время молча стоял у обочины размытой дороги, щурился, глядя на голосистую Светлану, и только кротко улыбался. Он уже привык, что над ним в родной деревне потешаются. И стар и млад. Старик зябко поёжился от холода и сырости, и большой светлый ангел, всё это время стоявший за его плечами, заботливо укрыл его мягкими крылами. Дедушке стало теплее.  — Ты бы, дед Матвей, речами своими рабочий люд не смущал бы, — подытожила Светлана, — Небылицы свои, вон на кладбище мертвецам рассказывай. Они народ благодарный — выслушают. Бабоньки взорвались смехом. Петр выбросил в грязь окурок, сел в кабину и машина взревела двигателем. ГАЗ тяжело и неохотно вылез из мокрой жижи, обрызгивая галоши старика шмотками грязи, и словно бы поплыл по коричневой реке, переваливаясь с боку на бок и утрясая всё ещё смеющихся птичниц друг с другом. Дед проводил взглядом машину со своими односельчанками и медленно побрел дальше, клюкой нащупывая себе менее грязные и мокрые островки почвы. В последнее время болело у него сердце. Да и Марфуша, царство ей небесное, сниться стала чаще. Словно зовет к себе. До избушки своей одинокой на самой окраине деревни он добрел совсем мокрым и уставшим. Был лишь июнь, но жара стояла несколько дней как, да и парило после недавнего ливня. Матвей поставил клюку у двери, разулся и медленно прилёг. И вдруг снова, как живую, увидел свою Марфу. Она руку к нему тянула, молодая была и красивая, как тогда, когда он только сватов к ней посылал. Старик хотел за руку-то её схватить, да не смог своей поднять. Ангел закрыл старику глаза. Это была ночь на 21 июня 1941 года. Вспомнили о старике нескоро. Не до него было. Все мужчины ушли на фронт. Сыновей Семена и Петра проводила вдова Светлана, да и вспомнила про старика. Какой никакой, а мужик. Одни женщины в колхозе остались, а деда Матвея можно председателем над ними поставить. В доме Матвея было тихо и пахло ладаном. Все вокруг было покрыто паутиной, но сам дед лежал словно живой, как будто спал. Тело его не подверглось разложению. И это летом-то, в самое пекло.  — Святой! — вздохнула Светлана, и пока никто не видел, быстро перекрестилась. Распорядилась она, ставшая председателем, старика похоронить с женой его. В день похорон погода стояла чудесная, и тишина оглушала, уже привыкших к постоянным взрывам и канонадам женщин. Война прошла по району, почти стерев его с лица страны полностью. Единицы с окрестных сел выжили, да и те лишь, что в партизаны подались. Светлана тоже, после того, как немцы полностью сожгли деревню, руководила женским отрядом, который прятался в болотах. К концу войны получила похоронку на обоих своих сыновей. Выходила раненого лётчика, вернула его в расположение военной части и вновь вскоре овдовела, будучи уже его «гражданской женой». В 1945 году родила двух очаровательных девочек — двойняшек. Выросли девчонки загляденье какими умницами и красавицами. Светлану счастливой бабушкой сделали. Только в последнее время сердце покалывает у неё. Да и сниться стал дед Матвей. Молодой, красивый, каким она и не знала-то его ранее. И руку к ней тянет. Улыбается.