Чай с васильками

— Что за дрянь?! — Минхо сделал всего один глоток, но этого было вполне достаточно, чтобы из его уст вырвался недовольный гневный комментарий. До начала пары ещё минут десять, а они уже сидят в аудитории и беззаботно обсуждают какую-то ерунду. — Здесь даже сахара нет! Узкоглазый друг придирчиво прыснул и протер рукавом рот, отчаянно пытаясь избавиться от остатка жидкости на своих губах. Ньют выхватил из его рук ещё тёплый термос и сделал лёгкий непринуждённый глоток. — Этот чай привезла мне мама из Франции. Говорит, поможет справиться с волнением и стрессом перед сессией. — Томас пожал плечами, делая вид, что не замечает недовольство своего друга. — Тем более, у нас с Брендой в последнее время натянутые отношения. Слишком часто ссоримся. Думаю, она... — Здесь есть васильки? — Кажется, что Ньют только сейчас смог распробовать странные, ароматные цветочные нотки, так легко и приятно дурманящие рассудок. Блондин как бы невзначай перебил своего друга: разговоры о девушках Томаса ему никогда не нравились. Последний же сдержанно кивнул, улыбаясь, но было видно легкое раздражение в этой улыбке, явно вызванное тем, что ему не дали договорить. — Мне нравится этот вкус. — Для большей убедительности добавил Томас. Минхо тотчас же закатил глаза. Со стороны могло показаться, что он вовсю разглядывает внутреннее содержимое своего черепа, но азиат лишь чувствовал себя одинокой девчонкой в беседе двух подруг о своих ненаглядных бойфрендах. От такого сравнения он снова фыркнул. — Неплохо. — Ньют отчеканил это, как должное, слегка хмуро глянул на термос и сделал ещё один глоток. Но в тот же миг железная кружка была безжалостно украдена из его рук, оставляя после себя лишь тёплый осадок и легкую горечь васильков на языке и губах. — Вы просто не разбираетесь в хорошем чае. Дегустаторы хреновы. — Томас допил всё содержимое залпом, пока заворожённый взгляд блондина неприлично долго всматривался как ритмично выпирает гортань в такт глоткам его кареглазого друга. Ньют коснулся кончиками пальцев своих сухих губ, выщупывая на них остатки капель цветочного зелья. Васильки. Лёгкий, расслабляющий аромат. Почему-то, показалось, что этот вкус мягкой, но приятной горечи даст о себе знать в ближайшее время. И не один раз.

***

      Становится совсем тяжело дышать, будто помещение не проветривали уже несколько недель. В сжатые лёгкие сравнительно долго не поступает кислорода, отчего хочется судорожно закашляться и высвободить из темного плена что-то, что уже неприятно щекочет гортань. Глаза слезятся. Приходится выйти из аудитории (конечно, с позволения преподавателя), потому что ни секунды бы больше Ньют не выдержал в этом душном помещении. Шаги медленные, спокойные и размеренные. Он идёт в туалет, чтобы попить: в горле предательски пересохло и легкое чувство тошноты будто шло по пятам, вслед за парнем. Руки невольно, сами собой, прикрывают рот, будто преграждая путь чему-то неизвестному. Сознанием овладевает лёгкий страх, причина которого так и останется тайной и уйдёт в могилу вместе с сумасшедшим рассудком. Ноздри расширяются, глаза обретают форму идеального круга, чтобы улучшить обзор, грудная клетка ритмично вздымается в такт тяжёлого дыхания, слух самопроизвольно обостряется, — это уже не страх, это паника, — когда на губах ощущается железный вкус с примесью чего-то приятно-горьковатого, а по запястью, вдоль вздутой синей вены, протекает алая струйка крови. Единственным разумным выходом кажется только бегство. Нужно просто бежать. Бежать в неизвестность. А, если быть точнее, в туалет. Там пусто. Но это только на руку. Пытаясь усмирить нервную дрожь в руках, Ньют упирается о край раковины и пытается откашляться, очистить гортань от чего-то неприятного, сплевывает кровь. Когда толком ничего не выходит, а страх всё больше заполняет закоулки сознания, он поднимает глаза и смотрит в отражение зеркала, на своё слишком неестественно-бледное лицо, на сухие губы, украшенные алыми пятнами. Дышать по прежнему трудно: грудная клетка ритмично опускается и поднимается, а изнутри вырываются сдавленные хрипы. И в этот самый момент Ньюта выворачивает наизнанку, чудом не окрашивая всю уборную кровью. Уши закладывает, что даже быстрые удары своего собственного сердца кажутся слишком далекими от этой реальности. Легкое головокружение не даёт сфокусировать взгляд и внимание на чём-то конкретном. Ещё бы чуть-чуть, и блондин бы точно свалился в обморок, если бы не... Что? Тёплые руки, обхватившие сзади, не давая упасть и как бы укрывая от опасности? Нет. Хозяин этих рук остался дослушивать лекцию в аудитории. Кажется, он даже не заметил. Это всего лишь холодная дверь в кабинку позволила устоять на ногах. Ньют встряхивает головой, приводя себя в чувства. Сейчас нужен трезвый и здравый ум. Правда, паника не хочет отступать, но ноги уже крепко удерживают на земле и послушно позволяют продвинуться ближе к окровавленной раковине. Он уже тянет руку, чтобы открыть кран и смыть всё это с глаз долой, но замечает что-то странно-яркое, цепляющее взгляд, заметно выделяющееся из красноты. Вот сейчас блондин готов провалиться под землю. Всё это просто не может быть правдой. О таком разве что в детских книжках пишут. Ну, или не в детских. Ньют отдергивает руку от крана с холодной водой и медленно, очень аккуратно сжимает между пальцами лазурно-синий лепесток, слегка испачканный кровью. Василёк. Как? Как он там оказался? Неужели это... — Черт бы побрал этот чай... — Голос сильно осип, а горло всё ещё слегка побаливало. Фраза прозвучала вроде как тихо, но благодаря хорошей акустике сильно резала уши в тишине туалета. Блондин понимает, что никаких цветов не ел, да и в чае, который приносил Томас несколько недель назад, самих лепестков не было. Ньют вертит колющую синеву в руках: разглядывает. Кажется, смысла отрицать что-либо уже нет. Внутри него растёт целый куст цветов цвета неба. И причина этому — влюблённость в своего лучшего друга. Друга, который любит чай с васильками.

***

      Слишком много людей. Громкая ритмичная музыка закладывает уши, что не слышно собственного сбитого и прерывистого дыхания. Здесь уже разит сигаретным дымом и алкоголем. Всё же, пойти на вечеринку в дом Бренды вместе с Томасом и остальными одногруппниками оказалось не очень хорошей идеей. В последнее время не только злополучный росток завладевал телом Ньюта. Разум захватила жгучая депрессия — осознание неизбежности, страх и боль. Горячая ноющая боль в области солнечного сплетения. Ньют чертовски влюбился в Томаса, и это убивало его вместе с глупым цветком в лёгких. Каждый день его рвало кровью и лазурными цветами. Постоянный нескончаемый кашель разрывал горло. А психическое расстройство и круглосуточное одиночество (он перестал ходить на пары) давили ещё больше, отчего становилось всё хуже. Друзья, будто почуяв неладное, дотошно звали его с собой. И только после миллиарда отказов, Ньют согласился. И то, лишь бы они уже отстали от него. И вот он здесь, в доме Бренды, где несколько десятков молодых людей заливают в себя тонны алкоголя и, возможно, наркотиков. Захотелось чего-то выпить, но блондин решил не рисковать. Поэтому, когда Минхо ушёл, оставив его одного (снова), Ньют просто решил найти для себя укромное местечко подальше от всей этой шумихи. Томаса он уже не видел несколько недель: это показалось оптимальным вариантом для защиты своего рассудка в целости и сохранности. Ложь. Самообман. Из-за этого всё стало только хуже. Поэтому сейчас парень отчаянно пытался высмотреть затылок лучшего друга в танцующей толпе. Безумно хотелось обнять его, снова вдохнуть родной манящий запах васильков. Ведь те цветы, которые окутывали сердце блондина, истощали совершенно другой, слишком приторный и приевшийся, железный аромат. А запах Томаса другой. Его нельзя никак описать словами. Единственное, что приходит на ум, когда Ньют вспоминает о дурманящем рассудок объятии, это слово «родной». Разве нормально думать так о лучшем друге? Кажется, блондин давно уже вышел за рамки дружеских отношений, если бы не...Бренда. Ведь именно сейчас она, давно одурманенная выпивкой, а может, и препаратами, слишком интимно прижималась к Томасу, вовлекая того в страстный жаркий поцелуй. Ньют чувствует желчь в своём организме, чувствует, как она расплывается, создавая неприятный оттенок; снова чувствует вкус железа с легкой васильковой горчинкой во рту; чувствует, как сигаретный дым попадает в лёгкие и травит цветочный куст вместе с его хозяином; чувствует, что вот-вот его разорвёт на части от громкой воющей боли внутри; чувствует, что это конец. Он не помнит, как оказался на заднем дворе двухэтажного коттеджа Бренды. Сознание возвращается в иссохшее тело только когда хозяина выворачивает кровью, с уже полноценными цветками цвета неба, прямо на сочную зеленую траву. Ньют садится на землю, упираясь спиной о стены дома. Дышать трудно, отчего вдохи и выдохи прерывистые, похожи на рыки обезумевшего разъярённого быка. Глаза окутывает жгучая серая пелена, отчего к горлу подступает свинцовый комок и хочется кричать долго-долго, пока голос совсем не сорвётся. И Ньют кричит. Кричит от несправедливости. Кричит от страха. Кричит от боли. Из-за громкой музыки его всё равно никто не услышит. Он нарочно бьется затылком о стену из белого кирпича, чтобы заглушить внутреннюю боль хотя бы физической. Но ни крики, ни удары не помогают. Он чувствует, как росток сжимает его сердце всё сильнее, не давая тому биться. Одна секунда, и страх исчез. На его место пришло осознание неминуемости и легкость. Вот сейчас сердце перестанет стучать, а дыхание прервётся навсегда. Он умрет и станет легче. Легче всем. Его бездыханное тело найдут уже завтра, на рассвете, совсем пьяные парни, решившие покурить на свежем воздухе. Его друзья закончат университет. Минхо найдёт себе классную подружку. Томас и Бренда поженятся. Все про него забудут. Нескончаемая боль наконец прекратится. И всем станет легче. Ньют почти отключается, когда видит перед собой испуганное лицо одного из лучших друзей. Минхо. Как всегда не вовремя. Блондин хочет прогнать его, сказать, что тот не должен долго скорбить по нему, но лишь чувствует, как по подбородку стекают алые струйки крови и единственное, что удаётся выдавить из себя, это жалкие хрипы. — Только не говори.. — Голос осипший и сдавленный из-за крика. Он знает, что Минхо страшно, но просит лишь об одном. — ..не говори..То... Ньют не успел договорить, когда за плечом друга появляется ещё один напуганный и встревоженный силуэт. Тогда он начинает отрицательно махать головой и прятаться за своими руками, никого не подпуская к себе. Блондин слышит множество голосов, но все они сплетаются в единый гул и слов не разобрать. Он чувствует тёплую руку на своём плече, голос говорящего предательски дрожит, даже не пытаясь скрыть всю боль, которой он пропитан. — Ньют..? — Блондин убирает руки от своего лица. На глазах Томаса горькие слезы, отчего по щекам Ньюта тоже скатывается соленая жидкость. — Что с тобой?.. — Цветы, Томас.. — Это произнёс Минхо. Слова отдались эхом в сознании, отчего сразу понять их смысл не удалось. Но в чувства привели пальцы брюнета, крепко сжавшие ладонь. — Почему ты нам не сказал..? Ньют лишь отрицательно качает головой. Он снова чувствует страх и боль. Нет. Всё должно было быть не так. — Уходи... Ты.. — Блондин произносит, но только крепче вжимается пальцами в ладони Томаса. Снова соленая жидкость жжет глаза и кожу. — ..Ты не должен..видеть... — Мы... Мы придумаем что-нибудь. Обещаю... Мы отыщем её... —Томми.. Не надо.. — Шёпот. Но он настаивает. — Я тебе обещаю, что мы всё исправим... — Истерика овладевает разумом Томаса и он уже не может остановиться. — Как... Как её зовут? — Уходи... — Ньют не унимается. — Нужно имя, Ньют! Имя! — По щекам брюнета скатываются прозрачные бусины и блондин хочет стереть их с этого прекрасного лица, но руки не слушаются и отказываются вообще что-либо выполнять. — Мы спасём тебя... Мы заставим её... — Заставь себя, Томми... — Он улыбается, оголяя окровавленные зубы и всё же протягивает руку и стирает следы боли с лица любимого. Томас опешил, испугался. — Мне так жаль... Боже, мне чертовски жаль... — Брюнет произносит это не сразу, с досадой, с горечью. А Ньют лишь улыбается. Его руки сжимает любимый человек, который неосознанно причинил достаточно боли. Томас плачет, но блондин не хочет видеть его слез. Он должен быть счастлив. Он обязан. Хотя бы ради Ньюта. А Ньют смеётся: он вспоминает вкус чая с васильками. Приятный дурманящий аромат. Чем он так не понравился Минхо? Все самые лучшие моменты прямо перед глазами, а рядом его лучший друг, в которого он так глупо и беспамятно влюбился. И Ньют понимает, что ему вовсе не больно. Ему легко. А значит, должно быть легко и всем остальным. Легко и не больно.