Селфхарм

Они сидели на кухне вдвоем — мать и сын. В кромешной темноте горела лишь одна свеча. Хината хотел включить свет, но та сказала, что «они прогрызли провод, не получится». Шоё не слышал шебуршания, и опека официально сказала, что никакая живность в доме не обитает. Но волейболист решил послушаться. — Как твоя нога? — осторожно спросил Шоё, сложив руки перед собой. Мать невидящим взглядом смотрела в стол. — Нормально. Всего лишь споткнулась. Шоё проснулся от того, что мать споткнулась на лестнице, чудом не уронив свечу. — А зачем ты… встала ночью? После отъезда папы после одной из таких ночей Хината обнаружил пустые глаза рамок во всем доме, смотрящие ничем. Все семейные фотографии перекочевали в её спальню. Шоё черпал свою силу для борьбы с собой в этих фотографиях. Но мама выглядела неважно, и он решил промолчать. Мать выдохнула. Свеча высвечивала её лицо, все ещё молодое и красивое, а глаза холодные и пронзительные. — Сон. Не самый приятный. Хотела воды. — О, — протянул Хината удивленно. Мать никогда не рассказывала свои страшные сны. Теперь, если вдуматься, она вообще мало что о себе рассказывала. — Поделишься? Она сидела все так же ровно, но глаза её блуждали по полу. Наконец, она начала тихим уверенным голосом. — Мне снилось детство. В доме бабушки, где мы жили пока мне не стало семь, было большое дерево. А там был старый домик, куда прилетали голуби. — Домик на дереве! — с ноткой восторга. Шоё потянулся и улыбнулся. — Верно, но детей в нашем доме не было долгое время и в домике никто не играл лет двадцать. Поэтому домик стал фактически голубятней. Я часто воровала зерно, поднималась туда и кормила птиц. — Ты воровала? В своем доме? — Мать легко улыбнулась наивно вытянутому лицу Шоё. — Но почему тебе просто не попросить? — Это был дом бабушки. Не мой. Потому что… бабушка считала это расточительством. У нас в доме… Она тяжело вздохнула, и Хината чуть наклонился вперед, словно подталкивая говорить. Он почувствовал за этим вздохом какую-то непостижимую трагедию. — Когда-нибудь, — начала мама. — Я тебе все расскажу и про твою бабушку, и про прабабушку, и почему мы тебя отвозили только к родителям твоего отца, — она протерла лоб. — Они тебя… не любили? — осторожно сказал Шоё. Щеки поначалу горели от стыда, он ожидал: нет-нет, что за глупость ты сказал. Но мать улыбнулась и промолчала. Жалость крепкой рукой схватила сердце. — Скажем так, мы тогда жили близ Фудзи. В Нарусаве. И однажды я решила убежать. Дошла до Аокигахары. Там… прошла путь живых и мертвых. Потом сама вернулась. Не думаю, что мне были рады. Повисла тяжелая тишина. Мать все ещё следила взглядом за тенями на потолке. — Так... вот почему это плохой сон, — Хината неловко почесал затылок. Невольно подумалось, что уж Сугавара знал бы что сказать в такой ситуации. А он не знает. Что можно сказать человеку, которого не любят? Вот просто так. — Нет, не поэтому. Это не кошмар, если ты об этом, — она все так же мягко улыбалась. — Просто когда я кормила голубей, я очень хотела улететь как они. И в один день… у меня получилось. Он ошеломленно посмотрел на неё. — Улететь? Как? — Я решила сделать голубиные крылья. Нашла две палки. Я нашла все клеи, жвачки, ненужные тряпки, выброшенные скотчи. Почти в каждую мусорку лезла. Мне было плевать на грязь. Следовать за мечтой — это очень приятно. Она искренне улыбнулась и Шоё понятливо кивнул. — Но мне нужны были перья. Она посмотрела на него, словно приглашая в игру своего воображения. — Ты брала их из подушки? Мать улыбнулась шире. — Из голубей. — А… — Я их подкармливала зерном, прокладывала дорожку из семян внутрь дома и хватала. Поначалу плохо получалось и мне едва удавалось ловить хотя бы одного. Потом за заход мне удавалось отловить троих. Знаешь такую ловушку, когда подставляешь коробку и палочка ломается, когда жертва внутри? От маминого спокойного и хладнокровного «жертва» все в желудке переворачивалось. — Я отрывала им перья и складывала в свой пустой ящик игрушек. Без перьев голуби не могли летать, и они ползали по домику, кормясь остатками зерна. Потом, конечно, я им ломала ноги и оставляла в углу, где они умирали. Когда соседи начали жаловаться на запах, то приходилось их по ночам выбрасывать. Хинату знатно мутило. Он прикрыл рот рукой, но завороженный жестокой сказкой, не мог уйти. — Дерево нужно было сначала обклеить бумагой, чтобы легче приклеивались крылья. Потом я принялась за перья. Затем мне надоело возиться с такой мелкой работой. И я решила, а почему бы полностью не отрезать крыло? Она ненадолго замолчала. — Нужен был нож. Но большие достать не получалось. Я нашла маленький и ржавый складной. С желтым веером на рукоятке. Как сейчас помню, — она улыбнулась. — Не сразу я научилась точить ножи. Первый раз резать было тяжело. Голубь вырывался. Хорошо, что я догадалась его привязать за нитку, чтоб не улетел. Птичьи кости хрупкие, но не для голодающего ребенка. Сначала я ломала крыло. Ржавым ножом очень долго резать. Все пальцы обливались кровью, и всё выскальзывало. Я удерживала голубя коленом и свободной рукой. Рубила ножом, а потом отрывала. Знаешь, какая была потом проблема? Хината качнул головой, с силой глотая готовый выплеснуться ужин. Он бы и хотел в туалет, но мать буквально пригвоздила его к месту взглядом. — Опарыши. Они появлялись на отрезанных крыльях. Живые личинки ползали по рукам. Это мешало. Мать отвела от него взгляд и Шоё выдохнул, будто исчезла плита придавливающая его. — Но все же, я своего добилась, — она улыбнулась, посмотрев на потолок. — Крылья! Они были готовы. И я могла лететь. Я встала на подоконник дома, куда прилетали голуби. А это высота третьего этажа. За спиной привязанные голубиные крылья с кровью, скотчем и опарышами. В глубине дома умирающие или мертвые, на полу засохла кровь. И я шагнула вперед. Она вновь посмотрела на потолок. — Я удержалась в воздухе и потом медленно начала взлетать вверх. Я увидела свой дом, а потом район, а затем и весь город. Все стало уменьшаться, становится незначительным. Я летела, летела, летела. Была такая свобода и ясность! Мать опустила взгляд на бледного Шоё. — Потом, конечно, я проснулась в больнице. Когда вернулась, то домик уже разобрали. И крылья сожгли. Больше к бабушке мы не приезжали. И я её не видела. — То есть, тебе показалось? Мать странно посмотрела на него. — Знаешь, такие чувства не приходят просто так. Я сделала крылья и взлетела, пусть ненадолго, — глаза, смотрящие на него, помутнели как запотевшее стекло. — Да. Это было. Пусть даже… Шоё, хочешь чаю? Ты, кажется, побледнел. Он кивнул. Сердце тревожно заколотилось. Она взяла свечку и прошла к тумбе. Темнота уже не обнимала уютом, и он нервно мял пальцы. Ни одна здравая мысль не посетила его мозг. Лишь один призыв: бежать-бежать! Чашка и свеча опустились перед Шоё. Хината спешно пил чай, пока мать не отрываясь и не мигая, смотрела на него. — Ладно, пошли спать. Завтра ещё с утра приедет проверка. Шоё просто кивнул. — Проводи меня. Он взял мать под руку, в другую взял свечу и повел к лестнице. — Шоё, — её голос заставил судорожно сглотнуть. — Я не дорассказала тебе кое-что важное. — Ч-что? — Аокигахара. Лес смерти. Про путь живых и мертвых. Я прошла его в шесть лет. Знаешь, иногда мертвые живее живых. А живые мертвее мертвых. Только пройдя по пути живых и мертвых, это, разумеется, не туристический маршрут, ты сможешь понять какой ты. Они дошли до двери. Мать обернулась. Истории мамы были не о реальности, а о какой-то сюрреальности. Шоё не мог этого осознать полностью, но… Была в этом какая-то очаровательность, понятная им обоим. Понимание, которое делает его сыном, а её матерью. — Мам, а ты кем вышла: живой или мертвой? Улыбка у неё была точно восковая маска. Свеча высветила глаза. Не пронзительно голубые как обычно, а белесые как у безжизненной рыбы или… — Я вышла по пути мертвых. Спокойной ночи, Шоё. Она мягко закрыла дверь. Огонек дернулся и потух. Шоё часто-часто задышал. Только сейчас он заметил как трясутся у него руки и как похолодела от пота спина. Хината зашел в свою комнату. За окном проехала машина и высветила занавески. Он вздрогнул и отшатнулся, ударившись о дверь. Белый свет высветил на потолке два силуэта, похожие на крылья.