Рокировка

Пока я запираю дверь в комнату, впущенный Дик безошибочно подходит к тайнику в стене. Касается пальцами сплошной на вид плоскости, за которой скрывается орудие убийства. Теперь только мое, как и имя. Отвоеванное легко, я вернулся сильнее, чем был. Я еще не успел ему рассказать, как сегодня расправился с работорговцем в портовом борделе. Велел снятым им девкам выметаться, их «мамаше» сказал, что хочу развлечься с клиентом, и, глядя на меня, она не смела перечить. Маска-череп и трость с таким же навершием были ей известны. Дик еще не знает, что тщательно вымытые предметы запятнаны свежим убийством. Но будто чувствует. Я забил ублюдка до смерти. Ломал кости одну за другой, от сильных ударов лопалась кожа и пачкались брызгами стены. «Мамаша» была не в накладе после того, сколько я ей заплатил. Дик опускает голову, но, подойдя и повернув к себе его лицо, я вижу, что не от неодобрения. Его ведет от возбуждения, голубые глаза затуманены, рот приоткрыт. Испорченный мальчишка, и откуда он только узнал? Об убийстве, о тайнике, о том, что я сегодня возвращаюсь домой. Я спрошу его позже, а пока я хочу знать, насколько он хочет герра Тодда. Дикки всегда любил плохие вещи, те, что Брюсу никак не понравились бы. Отчаянно скрывал, отчего любил еще больше. После многочисленных убийств, что он благодаря Брюсу видел в ночи Готэма, в нем что-то переменилось. Сейчас я могу дать выход его подавленной сексуальности. Сжав ему шею, я кусаю его губы. Не целую, прохожусь зубами, оставив следы на нежной коже. И подхватываю его прежде, чем его ноги подкашиваются. Дик совсем пьянеет, я поднимаю и бросаю его на кровать. Громко и отчетливо приказываю раздеться, он выполняет как заклятый. Распускает галстук на шее. Пуговицы, что не поддаются дрожащим пальцам, просто срывает. Томно выбирается из брюк, его освобожденный от белья член пружинисто встает. Мои губы растягивает улыбка от этой картины. Я отхожу к тайнику и вынимаю трость. Вернувшись, нахожу его в тревожном нетерпении. Его спина выгибается, пальцы сжимают простынь, дыхание учащено. Дик прекрасно сложен и очень выразителен – румянец, трепет, налитый, стоящий колом член. Я стучу тростью по ладони как строгий учитель, от звука Дик вздрагивает и смотрит на нее. Прикипает взглядом, хватая воздух ртом. Следит, как череп навершия опускается к нему. Касается, ложится металлическим лбом на живот. Дик закрывает глаза. Ахает, чувствуя скольжение металла по груди. Тихо стонет от касания к соску. Я тру эту вставшую бусинку холодным навершием, вырывая все новые сбитые стоны. Член Дика пульсирует и покачивается от подергиваний бедрами, неосознанных, рефлекторных. Раздражающих, я прижимаю бедро ногой. – Не двигайся. От толчка в таз Дик распахивает глаза, чтобы снова их смежить, когда череп навершия гладит его по щеке. Едва касаясь, соскальзывает вниз и прижимается к головке. Дик стонет, всхлипом, бабским голосом. Пытается тереться, пока я слишком медленно вожу по стояку. – Не дергайся! От легкого удара тростью по члену он вскрикивает, невменяемо, развязно. От толчка в яйца гнется безотчетно и вульгарно. От поглаживаний внутри бедер мычит и отворачивается. Напрягается, моя нога не дает ему двигаться. Смотрит на меня из-под ресниц с обидой, я ухмыляюсь. – Скажи, чего хочешь. Он неожиданно твердо произносит: – Трахни меня этим. Радует. До головокруженья возбуждает. – Трахну, – улыбаюсь я. – Но сначала как следует тебя растяну. Я поворачиваю Дика на живот, ставлю на колени. Оглаживаю ладонью между ягодиц и ударяю по ним тростью. Мышцы под моей ладонью вздрагивают, сжимаются и расслабляются, внушая развратные мысли. О том, как сладко Дик будет сжиматься на моем члене. Но позже, гораздо позже, сначала я измучаю его своей тростью. Я вжимаю его лицо в кровать, сдавливая шею сзади. Кладу трость у лица, сейчас мне понадобится свободная рука. Дик смотрит на трость как зачарованный, смиряется с унизительной позой, не замечает ее неудобства. Стоном отзывается на вторжение сзади пальцев. Перед этим я хорошенько смочил их в слюне, отметив, как приятно водить пальцами по языку. Дику наверняка понравится, если я дам облизать трость. А пока он стонет и стонет от каждого толчка. Расслабляется, разводит ноги. Не отрываясь от пустых глазниц орудия убийства. Рука Дика касается моего колена, хватается за бедро, мягко и благодарно. Другая скрывается под животом, я прикрикиваю: – Нет! Я вздергиваю его за шею, прижимаю спиной к себе. – Я не разрешал тебе касаться себя. Подхваченная трость бьет его по животу в опасной близости от члена, Дик чуть не плачет. Скулит, хватаясь за мою руку, что теперь зажимает его рот. Я вновь стукаю его тростью, несильно, по тугим мышцам груди. Почти по-доброму шепчу: – Тише. Дик слушается. Жмется на коленях, откидывается на меня. Хочет. Я провожу навершием вверх по его телу, упираюсь в подбородок. Ласкаю беззащитное горло, Дик выгибает шею навстречу. Я понимаю, что он, прижимаясь, чувствует мой стояк. Понимаю, что хочу видеть его лицо. Закинуть стройные ноги на плечи, сжимать накачанные бедра. Входить… я одергиваю себя, позже. Разложив совсем податливого Дикки на спине, я помахиваю тростью перед его носом. – Высуни язык, детка. Дик выполняет. Тянется за черепом, который я отвожу, замирает, достав самым кончиком. Задрожав, раскрывает рот и высовывает язык до упора. Мой член ноет, так хочется приложиться им к этому язычку. Так заводит смотреть, как Дикки вбирает навершие и закатывает глаза. Должно быть, отчетливо чувствует вкус чистящего средства. Думает ли о крови, которую им отмывали? Дик пошло чавкает, обсасывая трость, работает ртом не хуже тех девиц в борделе. Я невольно подаюсь к нему, почти наваливаюсь. А он всасывает как леденец, крутит головой и жмурится. С громким чмоканьем выпускает трость, что я отнимаю. С нее капает. – Больше слюны, детка. И Дик делает, добавляет, понимая, что ему самому это нужно. Подтягивает ноги к животу, порывисто откидывается на простынь, готовый, раскрытый. Уже через секунду сладко стонет, навершие входит в него почти без сопротивления. Вскальзывает, пройдя колечко, втягивается, всасывается. – Хорошо смотришься. Дик улыбается, блаженно раскрывает рот. Тает от ощущений, а может, своих извращенных мыслей. Я даю ему привыкнуть к наполненности, насладиться тем, о чем он думает. Придерживая трость, чувствую, как мягко у него внутри. До желания разорвать его, вновь увидеть кровь и услышать крики. Поворот пальцев и Дик закатывает глаза. Я вращаю древко, рельефный череп навершия трется о нежные стенки. Дик заходится, легкое верчение туда-сюда доводит его до исступления. И правильно, сдерживаю я себя, Дик должен кричать только от удовольствия, братьев ломать нельзя. Румянец на белой коже просит сломать своего обладателя. Дрожащие руки просят их вывернуть, напряженные мышцы – разрезать. Если я сейчас же не вставлю ему, то сойду с ума. Отдаваясь, Дик поработил меня, приковал, лишил воли. Я с рычанием отбрасываю трость и врываюсь в него. Вталкиваюсь вновь и вновь. Вдалбливаюсь, вбиваюсь, со шлепками, быстро и яростно. Дик действительно восхитителен внутри, тугой, горячий, шелковый. Я не сразу замечаю, как он притих. Как еле сдерживает стоны боли, кривится, стискивает зубы. Как слезы пропитывают его ресницы, но он терпит, дает мне. От такой покорности я кончаю. Я счастлив, вталкиваясь в его рот языком, не давая дышать. Наполняя его бедра семенем, вливаясь поглубже. – Мой, мой… Ногти слепо царапают его плоть, тело давит на него всем весом. Я чувствую себя жалким, бормоча и не в силах остановиться. – Псих, – бросает он. Я подавляю желание придушить лицемера. Вместо этого сжимаю в объятиях и начинаю трахать с новой силой. Я планирую делать это с ним до конца наших дней.