Возраст сексуального согласия.

Послушай, Морти, я не хочу тебя расстраивать, но то, что люди называют любовью — это просто химическая реакция, принуждающая животных размножаться. Поначалу это сильное чувство, Морти, но потом оно медленно слабеет, оставляя тебя в неудавшемся браке без копейки в кармане. Так было у меня, так будет у твоих родителей. Разорви порочный круг, Морти, будь выше этого, займись наукой. — Рик

Виктор никогда не любил радио. То, что популярно на западе, лишь через сто лет доходит до всяких чертовых станций Москвы. Крутят и крутят по сто раз один трек, восхищаясь его мелодичностью. И им не важно, что певец бездарный клоун, что он только потребляет и создает, чтоб потреблять. Замкнутый, мать его, круг. И сейчас, стоя в типичной московской пробке, он включил зловещую шарманку и бесился еще больше, слушая рекламу. Никифорову было свойственно объезжать пробки за сотню метров, делать лишние круги и везде опаздывать, лишь бы не видеть эти тупые, безыдейные рожи за окном. Все равно на бензин, хотя Виктор уверен, что подозрительно дорого стоит сей пережиток прошлого в нефтянной державе. Глаза его сверкали красно-голубым от фар соседних машин, смеркало небо. И он все продолжал вести с собою диалог на возвышенные темы, вроде нефти. А не унизительно ли, когда весь мир переходит на электро-машины, вообще держаться за бензин? В чертовой Японии, когда он был с Кацуки, каждый второй знакомый мог едва ли не Пентогон взломать. Хотя скорее всего, ему повезло в знакомствах со всякой думающей интеллегенцией. Однако в том, что Токио это сейчас некая Силиконовая Долина, родина многих майнеров и далее, сомневаться не приходится. Он закусил припухлую губу и откинулся на спинку кожаного кресла, тонкими пальцами держась за подбородок. В окно уперся локтем, отчего толстовка неприятно скрипнула. В машине еще пахло тем пойлом, что вчера его пассия разлила. Шампанское, вроде. Никифоров успел в молодости побывать алкоголиком, приходил на тренировки после ночных подростковых вечеринок. Почти ничего не ел тогда, ибо алкоголь очень каллорийный. А любая прибавка в весе грозит потерей легендарных прыжков, за исполнением которых следили все любители фигурного катания. Но сейчас ему уже давно не семнадцать. К тому же быть непродуктивным овощем надоедает крайне быстро, да еще и здоровье растерял на фоне голодовок. Поэтому не пил, однако позволял пить друзьям и, как изложено выше, девушкам. Он не мамка, не папка и вообще, ему по большей части, все равно. Хотя, если уж вскрывать карты, его девушка, будучи пьяной, крайне страстная и готова попробывать куда больше, чем на трезвую голову. «Вспомнишь солнышко — вот и лучик» — чертыхнулся Виктор, опешив от телефонного звонка. Он считал их слишком навязчивыми. Весь мир потихоньку переходит на мессенджеры. Виктор был не исключением, посему даже забыл, какая мелодия стоит на звонке. Взяв холодный телефон с приборной панели, он рассмотрел фотографию абонента, ожидающего на другом конце провода. И все-таки ответил на звонок. — Привет, — он буквально разучился говорить по телефону, но все-таки продолжил, — ты как? — Слушай, Витенька, — голос девы на другом конце провода был наигранно-обиженным, — я тут хотела к тебе с ночевкой, ты не против? Виктор понял, что если согласится, то получится проспать, наверное, часа два. Что ж, завтра тренировка? Да, вроде только она. Ни пресс-конференций, ни интервью. Ладно, криков Якова он выдержит. — Приезжай, — ответил после долгого молчания, — а что с настроением? — Да так, — радостно защебетала девушка, — натерла ноги в каблуках очень сильно. — Сама доедешь? — спросил фигурист морщась, с явным нежеланием ехать куда-то. — Конечно, я не бесхребетное создание. — Прости, я и забыл, что журналистов так не называют, — зъязвил Никифоров. В ответ последовало тяжелое молчание. Она, казалось, даже дышать перестала. — Ну что ты, солнышко? Твои коллеги как только меня не называют, хоронят меня каждую неделю, а мне даже шутить нельзя? Она все продолжала молчать. Наверное, этим девушка и понравилась спортсмену. Самооценкой, уверенным взглядом и неподступностью. — Да, ты прав. Нельзя. До встречи дома. Гудки. Да Никифоров их терпеть не мог. Придется разряжать обстановку. Заедет по пути в магазин, купит пойло, что она там любит? Розовое шампанское? Вермут? Ликер? И цветов еще, побольше. Педаль газа и сразу же тормоза. Сдвинулись на метр, но скоро поворот и Никифоров отделается от этой давящей энергетики ненависти. Не важно, кто ты. Богатый или бедный. Сильный или не очень. В пробке ты опаздывающее дерьмо в глазах других людей. Важна лишь степерь ненависти. Агрессивности. Заиграла песня о любви. Никифоров поморщился и сразу же переключил станцию на ту, где слов поменьше. То, что надо. Со стороны могло показаться, что Никифоров романтик. Ну, так казалось всем его пассиям. Огромные букеты цветов, роскошные ювелирные украшения. Как с Кацуки, например. Кстати, то дурацкое кольцо он выкинул в день их ссоры с того самого моста, где ежедневно пробегала полноватая туша Юри. И в тот же самый день купил билеты, в тот самый день улетел. И поныне ему неизвестно, что там с Кацуки. В соревнованиях не участвует, интервью не дает. Социальные сети пустуют. А знаете, что? Никифорову все равно. Он новый Печорин. Ему все очень быстро надоедают. Вспомните, что случилось с Беллой, когда она наскучила Григорию? Никифоров прочел это произведение Лермонтова, как ему помнится, лет в четырнадцать. И с тех пор не может отделаться от мысли о схожести с главным героем. Он забыл, что значит любить. И это, как минимум, бессмысленно, трата времени. Люди зачем-то возвышают выработку гормонов в стихах. Они мечтают о чувстве, которое побудит их к размножению. Виктору некогда было романтизировать ничтожное. Чтобы побеждать, нужно пахать. И всегда, когда вставал вопрос между медалями и заурядными инстинктами, он выбирал первое. Чемпионам нужно чем-то жертвовать. И Виктор делал это с особой холодностью. И не думайте, что к своей нынешней девушке он что-то питает. Так, заполняет пустоты своей огромной квартиры. К тому же ему иногда, время от времени, когда нечем заняться, было приятно прятать засосы, вжимать в стену или сковывать чужие запястья.

***

Металлическая черная дверь захлопнулась, он, медленно, словно стесняясь, шел на звук. Вода шумела, но дверца в душ была игриво приоткрыта. Однако зрелище за ней было вовсе не то, которое ожидал лицезреть Виктор. Мужчина, стоя с букетом цветов и пакетами из магазина, через щель заметил, как девушка, задрав юбку едва ли не до пупка, с порванными колготками и недовольным лицом, очищает стопы крови, которая, очевидно, была следствием многочисленных мозолей. — Ну Витя, блин! — огрызнулась непрошеная гостья, подлетела и едва не сломала нос фигуристу, хлопая дверью. А вы еще спрашиваете, почему Виктор не верит в любовь? Может быть потому, что всюду неустойчивые люди с мирскими проблемами, как, например, тот ничтожный Юри Кацуки? Да, он вспоминает его, когда ставит чертов букет роз в чертов кувшин. Когда надевает черный фартук на футболку, чтоб начать разделывать чертово мясо, которое он купил для этой чертовой истерички. Он, вегетарианец десять с лишнем лет, сейчас стоял и сдерживал рвотные позывы, что бы та психованная, выйдя из ванны и приведя себя в порядок, наелась. Лучший друг Никифорова был поваром мишленовского французского ресторана. Поэтому самые элементарные знания о кулинарии Виктор все-таки получил. Положил под доску мокрое полотенце, чтоб та не скользила. Повар всегда ругался на тех, у кого доска хоть на миллиметр съезжала во время нарезки. Это как-никак снижало коэффициент полезного действия. Вскоре каменная сковородка уже обжаривала мясо. Как ни странно, журналистка еще сорок минут торчала в ванной. Никифоров сделал стейк средней прожарки. Она заказывала его везде, где пара только ужинала. Фигурист агрессивно поставил тарелку на противоположенный конец стола. Кухня освещалась маленькой лампочкой в вытяжке, создавая интимную атмосферу между Никифоровым и пустотой. «Приятного аппетита, голубоглазое уебище» — подумал Виктор, надкусывая брокколи. И, расправившись со своим ужином, чемпион встал и направился в комнату. Похоже, он сегодня выспится. Журналисты любят портить ему жизнь. Никифоров любил спать голым. Но бывали дни, когда кровать приходилось делить с кем-то. Конкретно сегодня этим человеком была черноволосая и загорелая сучка с веселыми морщинками в уголках глаз. Поэтому он нырнул под одеяло в домашней черной футболке и старых спортивных штанах. Вместо колыбели он минут десять слушал звуки капающей воды и шум проезжающих машин. И потом, в последний раз глянув на желтый свет от фонарей за окном, провалился в легкую дрему. Серебряные волосы раскидались по подушке с запахом мяты, футболка едва задралась, обнажая участок с тазовой выпирающей косточкой. Снежные ресницы заметно подрагивали, а дыхание становилось более размеренным и спокойным. — Витя, — девушка на цыпочках подошла к кровати, нырнула под одеяло. Она обвила руку вокруг его тонкого, атлетичного стана. Как всегда почувствовала привычный стальной пресс. Улыбнулась, взглянув на спокойное лицо. — Котёнок, — позвала она его, подув на щёку. Спокойствие фигуриста мигом сдуло. Лицо сделалось нервным, но глаз он всё еще не разомкнул. Тогда девушка начала покрывать его острые скулы легкими поцелуями и, дойдя до уха, она выдохнула. — Дай поспать, Ксения. Еда на кухне, — Виктор натянул на себя одеяло и отвернулся к окну, едва ли не сползая на пол. — Я видела, — она продолжала исследовать его тело рукой. В спину фигуриста уперлось её туловище, Ксения забралась носом в серые волосы. От него всегда так приятно пахло, такой свежестью. Таким холодом. И когда Виктор уже понял, что не уснет от настойчивых приставаний, резко развернулся, схватив преступницу за руку. — Так, знаешь что, милочка? — серьезно спросил он, сдавливая свою руку так, чтоб обидчице было больно. Она поцеловала его, ухмыляясь. Виктор сначала не ответил, даже губ не разомкнул. Но потом, уже забив и устав разбираться, сплелся языками и навис над девушкой. — Ведьма.