Мне грустно, потому что я тебя люблю,
И знаю: молодость цветущую твою
Не пощадит молвы коварное гоненье.
За каждый светлый день иль сладкое мгновенье
Слезами и тоской заплатишь ты судьбе.
Мне грустно… Потому что весело тебе.
— Лермонтов.
— Так что, вечером встретимся? — спросила девушка, убирая телефон в кожаную сумку, на которую ей дал денег Никифоров, приблизительно неделю назад.
— Да, хорошо, — он остановил плавный и ровных ход машины, припарковавшись у одного из небоскребов Москва-сити. Одарил девушку долгим, глубоким и прощальным поцелуем, убирая её жесткие волосы за ухо.
— Беги, а то опоздаешь на эфир, — сказал Никифоров распухшими губами.
— Ты прав, — каблук бежевого туфля стукнул об асфальт, затем второй.
Наконец дама захлопнула дверцу и белый автомобиль начал набирать скорость, покидая пристанище небоскрёбов, мировых корпораций и финансовых бирж. Вскоре и сам фигурист оказался в спортивном комплексе, таща за собою спортивную черную сумку.
Ужасно хотелось пить. В ротовой полости Никифорова этой ночью, наверное, побывало все. Сначала язык журналистки,
потом её пальцы, а потом… в общем, пить было никак нельзя. Губительно набирать и грамм во время тренировок, в противном случае тело теряет равновесие. Это чревато падениями и травмами. А вскоре ледовые шоу, с которых Никифоров, очевидно, получит более, чем крупные суммы.
Сквозь защитное стекло было видно, как Лилия уже гоняет малышню по кругу, заставляя то носок тянуть, то руку.
Бедняжки.
А из раздевалки вышел Попович, настроение которого было подозрительно весёлым. Они кивнули друг другу и разошлись. В самой же раздевалке, как всегда в углу, восседал, широко расставив ноги, Плисецкий. Лишь на мгновение подросток оторвал взгляд от телефона.
— Здравствуй, — Виктор остался в противоположенном углу длинной комнаты, освобождая себя от черного пальто.
— Еу, старче.
Никифоров снял с себя футболку и принялся искать водолазку в шкафчике. Она была с горлом. Мила, когда Виктор надевал её, всегда понимала, чем был занят фигурист вчера. Задавала кучу вопросов. И звала её как-то по шуточному, аки «
монашеская водолазка». И правда, сей элемент гардероба умело скрывал засосы. Виктор проклинал все, не в силах найти её. Скорее всего, фигурист забрал её постирать домой, но так и оставил скучать на сушилке. Черный ремень, обвивавший его бедра, щелкнул, когда Никифоров расстегнул молнию.
— Слушай, — сказал Плисецкий, подняв зеленые глаза.
— Да? — Никифоров повернулся туловищем к Юрию. Они стали менее близки друг другу после Кацуки, поэтому любое общение было важным.
Плисецкий не засмущался от подобной картины. Они с юных лет делят здешний душ.
Свои люди.
— Ко мне мать приехала, — начал издалека Юрий, отложив телефон на край деревянной лавки.
Виктор сразу понял, чем это закончится. Такое было перед отъездом в Японию, буквально за месяц. И когда Юрию было одинадцать.
— И что, сразу бухать начала? — спросил Никифоров, освобождаясь от брюк.
— А ты думаешь? Притащила собутыльников еще, весь ковер мне засрали. Теперь владелец квартиры не отдаст залог, пиздец, — Плисецкий становился с каждой буквой все серьезнее. Обида на жизнь чувствовалась в каждой ноте его ломающегося голоса, — а выгнать не могу. Люблю, наверное.
— И надолго она? — Виктор уже натягивал футболку.
Подростковые проблемы. Как отстойно быть ребенком. Еще отстойнее выслушивать на это жалобы. Хотя у Виктора и семья хорошая, но детства, как и у многих спортсменов, не было.
Он надел футболку и подошел босыми ногами к зеркалу над раковиной, глянуть на масштабы трагедии. Футболка имела крайне глубокий вырез, на бледной шее Виктора было все отчетливо видно. Здорово, будет объектом шуток.
— Отец выгнал её, я не знаю, когда простит, — Юрий замялся, — Виктор?
Никифоров понял все без слов, просто хотелось проверить, насколько может согнуться юношеская гордость.
— А? — Никифоров повернулся, держась за шею.
— Раз тут такое дело, можно я поживу у тебя? Деньги с ледовых получим и я сниму номер, правда.
Виктор словно оказался в пространстве вариантов. На этом графике функций оказалось слишком много линий. Что ж, поживут семьей. Странной, но семьей. Вернее, это только на один вечер. Пока эта журналистка, познав Юрия, не сбежит, сверкая своими пятками с мозолями.
— Если нет, то я поживу у каких-нибудь друзей. Правда, не вопрос, — Плисецкого насторожило это молчание. Он почувствовал себя идиотом, что ли.
— Да нет, Юра, все отлично. Живи, конечно. Сколько захочешь. Все равно квартира большая, даже пересекаться не будем, — Виктор наконец надел спортивные штаны и дешевые перчатки с отрезанными пальцами.
Жилище фигуриста было правда большим. Слишком. Не центр Москвы, но рядом с катком. Его выдедили за очередную победу на Олимпийских играх.
— Спасибо, я тогда буду приезжать, чтоб тупо выспаться. Мешать не хочу, — время тренировки Юрия в балетном зале близилось, он полез за пуантами и уже потрепанными балетками. Балетки — больная тема. Пару занятий и они станут грязной тряпкой с торчащими нитками. И качество здесь роли не играло. Лишь Барановская и её строгий характер решали.
— Я же сказал, живи как и сколько хочешь. Ключи у консьержки возьми, если что, дай ей трубку. Я договорюсь. Еще не хватало, чтоб ты под дождем гонял, — настаивал Никифоров, зашнуровывая коньки.
— У меня дела сегодня, правда. После тренировки к репетитору, а потом я иду на свиданку, — Юрий собирал волосы в хвост, ругаясь на челку. Опять Лилия орать будет, что патлы небрежны. А он не на парикмахера учится.
— С той балериной из инстаграма? — отчужденно поинтересовался Виктор.
— Да, смотрел стори? — уголки губ Юрия дернулись вверх от воспоминания, когда дама сердца пропустила его на тренировку в Большой театр.
— Юрий! — крикнула Барановская, едва не выломав дверь, — эх ты, Витька-Витька, — ухмыльнулась Барановская, глядя стальным взглядом на Никифорова.
— И вам здравствуйте, Лилия Валерьевна, — в ответ улыбнулся Виктор. Шнурки не слушались его пальцев и завязывались, как хотели.
— А еще надежда фигурного катния, ты, Казанова несчастный, — Лилия облокотилась о косяк, ожидая, пока её Юрий соберется.
— Ну зачем вы так, Лиль Валерьевна?
— Ты мне не Лилькай. Я уже пятый десяток Лиль, — в голове Виктора пульсировала мысль о чертовой водолазке на сушилке, — я тебя загоняю завтра, котяра ты некастрированный. Заканчивай свои приключения, лица на тебе нет. Синяк сплошной один.
Виктор не переставал улыбаться. Конкретно с ним Лилия вела себя как тетка, а не тиран кровожадный. Уж если начала жаловаться, так лучше не останавливать.
— Ты своих мальчиков то скидывай по ночам, когда они к шее присасываются. А если б соревнование было? Позор же.
— Ну какие мальчики, обижаете, — прыснул Виктор, уши сворачивались в трубочку.
—
Я уже не знаю, что наш гурман предпочитает. Животных? — её разразил смех.
— Все, до вечера, — Юра поправил фиолетовую футболку и кинулся опрометью за примой.
С тех пор, когда Юрий нашел отдушину в своей, наверное, первой влюбленности, и балет ему сделался мил. Видя, как его тонконогая, худая муза порхает, обтянутая в белые чулки, он сам захотел так. И вот, сейчас будет двух часовая пытка от примы. Причем, пятнадцатилетняя воздушная Маргарита и Барановская были знакомы. Хореографом являлась вторая. Однако стукнуло же Лилию на старости лет покинуть Большой театр. И в угоду чему? Искусному царапанью льда?
Юрий, кстати, и познакомился с Марго, когда та зачастила в их дом. Одно время Яков, Плисецкий и Лилия жили под одной крышей. А Марго, как любимая ученица, ибо мать девочки тесно общается с Барановской, часто заходила на чай.
В один вечер она зашла, когда Барановская уехала с Яковым в травмпункт, ибо один из учеников на катке сильно поранился. Плисецкий, оторвавшись от переписки с Отабеком, все же решил уделить ожидающей особе на кухне внимание. И они разговорились, да так, что их разговор длится по сей день.
Между Никифоровым и Плисецким по-прежнему была стена из непонимания, которую успешно возвел седовласый, уезжая в Японию. Предал, заботясь о своих интересах. Об эрекции в своих штанах. Наигрался, а потом выбросил и Кацуки. В Россию снова вернулся, ожидая нового ветра, новой бури. Что ж, хоть бури пока нет, но тучи сгущаются.
Теперь им придется делить крышу. А уж зная, что Плисецкий спит часа три-четыре, пересекаться они точно не будут. Но все равно ощущение, странное и мерзкое, не покидало груди голубоглазого. Интуиция была очень развита у молодого человека. Даже друзья-бизнесмены приходили иной раз за советом. Ведь в бизнесе иногда нужно отключать железную логику и полагаться на чувства.
— Если ты сегодня как бревно в проруби будешь, — сказал Фельцман, смотря на шею мужчины, — то вон там выход.
— Я выспался и собран, правда, — сказал Виктор, ступая железным канадским лезвием на лед.
— Разминка 30 кругов, давай, — сказал Яков, проходя к лавке.
***
— Разотрешь спину, красотка? — ухмыльнулся Виктор, перекатываясь по широкой кровати.
За окнами уже смеркалось, было часов десять вечера. Звезды сияли, но московское световое загрязнение мешало разглядеть эту сияющую космическую пустоту. Впрочем, Никифорову и Ксении было сейчас не до звезд.
— А где мазь, коть? — спросила черноволосая, вставая с кровати и поправив юбку-карандаш, которая постоянно задиралась.
— В спортивной сумке у двери, глянь там, — поскулил Витя в подушку, спина изнывала от боли. Жаль, ему не пятнадцать. Четверные прыжки, которые он крутит за тренировку раз по двадцать, даются все сложнее. Представьте, что позвоночник фигуриста выдерживает в этот момент. Колоссальные нагрузки.
— Так болит? — журналистка запрыгнула на кровать с тюбиком и потянула футболку Никифорова вверх, обнажая спину.
— Да-а, — отозвался вяло он, почувствовав холодную мазь на позвонках.
В ответ получил лишь горячий и влажный поцелуй в спину, а затем раздался смешок. Вскоре пальцы начали жестко впиваться в спину, именно так, как любил Виктор. Согревающая мазь равномерно распределялась по спине, обдавая Никифорова сначала просто теплом, а затем жаром. Журналистка делала это не в первой, посему знала, как доставить Никифорову удовольствие. Он молчал, прикрыв глаза и расслабившись.
В один момент девушке показалось, что достаточно. Поэтому она натянула футболку обратно, вытерев руки влажной салфеткой с тумбочки. Никифоров все так же лежал и не двигался.
— Мой хороший, — она чмокнула чемпиона в щеку, улыбнувшись.
Его веки с дрожащими ресницами немного приоткрылись, голубые глаза были уставшими, но довольными.
— Выспишься сегодня, Вить, — она юркнула под его руку, прижавшись к мужскому телу.
Он устало поцеловал её измученными, едва ли не окровавленными губами. Никифорову нравилось лежать вот так, в обнимку и, желательно, молча. Именно это заполняло его душевную пустоту, которая тревожит его, быть может, лет десять.
Уставшая от тяжелого дня девушка тоже начала засыпать, уткнувшись в ключицы. Она была в офисной одежде. Но плевать, ибо предмет её воздыханий опять пахнет айсбергами, опять освежающая вездесущая свежесть. Виктор сотворен из льда. Она боится, что она проснется и заметит лужу, ибо тот растает от её тепла. Такой дурманящий аромат. Такой головокружительный роман.
Они оба дернулись, услышав звуки, доносящиеся из коридора. Резко открыв глаза, парочка переглянулась.
— Кто это? — шепотом спросила девушка.
— Не знаю, — ответил мужчина, вскакивая.
Он вышел за дверь, а Ксения следовала, словно тень. Никифоров щурился, голова все еще неприятно болела. Наконец злоумышленник разобрался с множеством замков на никифоровской двери, коридор наполнился светом с лестничной площадки.
— Это такая хипстерская тусовка? Или вы постоянно живете во тьме, как летучие мыши? — спросил недоверчиво Юрий, давая привыкнуть хищным глазам к темноте.
— Из головы вылетело. Мы дремали, — сказал Витя, уперев руки в талию, — Юра, это Ксения.
— Здравствуйте, — кивнул подросток, скидывая кеды и кладя ключи на комод.
— Давайте пить чай? — предложила девушка, наконец проснувшись.
— Я перекусил по дороге, — отнекивался блондин.
— Ничего не знаем, это не вежливо. Идем, — и Юрию ничего не оставалось, кроме как последовать за парочкой.
Пока Никифоров горбатился от боли в спине, ища вкусности в чаю, Ксения долго осматривала Юрия, не спуская с него журналистских глаз.
— Блин, прости, — оправдывалась она, заметив, что юноше не комфортно, — моя лучшая подруга брала у тебя интервью. И еще ты не такой, как на фотографиях.
— Возможно, — отрезал подросток, принимая от Виктора горячую кружку.
На кухне продолжала усердно работать лампочка в вытяжке, мягко прогоняя мрак. Быть может, вы заметили, что людям удобнее открыться в темноте? Поэтому ночью переписки самые чувственные. И Виктор это знал, умело использовал.
— А ты красишь волосы? — докучала журналистка Юрия, который был слишком спокоен. В другой день он бы обматерил несчастную особу. И, говоря откровенно, Виктор бы его, наверное, поблагодарил, если бы женщина уехала домой.
— Нет, — он отхлебнул горячей жидкости. Разговор не клеился. Юрий сейчас заложник ситуации.
— Рассказывай, как там с балериной? — холодные глаза блестели в темноте.
— Ну, все было круто. Фильм скучный, а она нет, — хохотнул Плисецкий.
— Ясно всё с тобой, лавелас, — буркнул себе под нос, — мне замена растет.
— Да. Сейчас, только допью, — Юрий поднял большую кружку с горяей жидкостью, — и побегу к неудачникам из Японии.
Плисецкий нахмурился театрально, потрогав себя за подбородок. Пародировал Виктора. Все внимание в этой маленькой комнате было приковано к нему. Потом подросток посмотрел осмотрел циферблат невидимых часов на тонком запястье, и воскликнул:
— Блин, уже опаздываю! Голубой вагон отходит. Спасибо за чай, и ты там это, Вить,
гействуй!
Покойной ночи вам обоим.
Подросток ушел в комнату, которую чемпион предоставлял ему до этого. Хлопнул дверью и оставил пару в недоумении.
Эта стена даже не думает рухнуть. Она, казалось, наоборот покрывается бетонным слоем.
— Чувствую себя родителем, — наконец прервала тишину Ксения, они все еще смотрели в пустоту, где скрылась тощая подростковая фигура.
— У меня тоже это мерзское чувство теперь, помыться что ли? — хмыкнул Никифоров, налегая на сладкое.
