Оттепель

Жаркий август обволакивает Хосока с ног до головы. Хлопковая рубашка неприятно липнет к вспотевшей коже, а потоки горячего воздуха ничуть не охлаждают. Чон расплачивается за такси, что останавливается прямо напротив жилого комплекса, где обитает Чимин. По крайне мере, так было три с половиной месяца назад. Хосок надеется, что младший никуда не успел переехать. Сердце неровно дребезжит, словно хрустальный сервиз в шатающемся шкафу, который вот-вот накренится и разобьётся. Хосок стоит у заветной двери, капля пота стекает по виску к скуле, шее, прячется за воротом рубашки. Горячий ком не сглатывается в горле, потому что, не дождавшись лифта, он бежал по ступенькам. Мышцы горят. Хосок нажимает на кнопку звонка. Чимин открывает сразу после первого, будто под дверью стоял и ждал. У Чона сбивается дыхание даже больше, чем от беготни по лестнице, потому что у Чимина в волосах больше не прячется солнце. Теперь в них обитает шоколадная луна, переливаясь блёстками, и сквозь них кое-где пробивается рыжая комета. Хосок влюбляется ещё больше. Огромная речь, приготовленная ещё в самолёте, оказывается совсем ненужной, потому что в глазах Чимина ожидание, любовь, томление, любовь, облегчение, любовь, любовь, любовь. — Хён, ты вернулся, — Чимин делает осторожный шаг навстречу. Проверяет, нет ли между ними пропасти, не упрётся ли он в стену, не опалит ли себе ноги огненной пикой. — Вернулся… Как дела? — банально, но Хосоку нужно знать. «Как ты без меня?» «Ты хорошо себя чувствуешь?» «Ты хорошо питаешься?», «Ты скучал?» — Теперь хорошо, — Чимин делает ещё один шаг и выдыхает от облегчения. Ничего не изменилось. Хосок не изменился, чувства не изменились. — А у тебя? — У меня теперь тоже, — Хосок сам делает последний шаг, раскрывая объятия, которые Чимин принимает без раздумий. Вот оно. То самое, что нужно было, чтобы чувствовать себя счастливым. Лёгкие поглаживания по спине, ощутимый поцелуй в макушку, трепещущее сердце под боком. И жаться друг к другу, вдавливаясь сильнее, и молчать, потому что всё и так понятно. Они друг без друга совсем никак. — Ты перекрасил волосы, — улыбается Хосок, перебирая отросшие мягкие тёмные пряди. — Тебе нравится? — Чимин подставляется под все прикосновения, сжимает руки в замок за спиной старшего, и прижимается ещё ближе. — Очень… прости, что оставил тебя. — Хён, прости меня, что оттолкнул тебя в тот раз, — Чимин немного отстраняется и, поднимая голову, смотрит Хосоку в глаза. Там шоколадные реки сливаются с глазурью, там россыпи сахарной пудры вместо звёзд, а за всем этим еле сдерживаемое обожание и безумие, и болезненное восхищение, и желание, и всё это под толщей сладости. Там всё то, по чему Чимин так скучал. — Я наговорил тебе так много обидных слов, прости, — шепчет Чимин. — Я скрывал от тебя правду, прости, — мягкий ответ. — Я не смог понять тебя тогда, прости. — Я дал тебе уйти, прости. — Я… Откуда-то сбоку доносится хорошо подготовленный кашель. Парни оборачиваются, видя немного нервную соседку, которой они загородили проход, и которой невольно пришлось стать свидетельницей этого сентиментального воссоединения. Чимин быстро извиняется, кланяется пятьсот раз и кое-как заталкивает смеющегося Хосока внутрь квартиры. А, закрыв дверь и оборачиваясь, предсказуемо натыкается на горячие губы, по которым безумно скучал. Чимину нужно ровно три секунды, чтобы вспомнить хосоков вкус и окончательно сойти с ума. Чимин открывает рот шире, чтобы больше пространства для действий. Они путаются языками, опаляют друг друга огненным дыханием. Каждое прикосновение к открытым участкам тела равноценно ожогу. И такие ожоги хочется носить на коже очень долго. Хосок проходится руками по спине младшего, очерчивает лопатки, потом вдоль позвоночника, сминая свежую футболку. Чимин неразборчиво мычит, оттягивает волосы, целует в подбородок, а потом вновь возвращается к мокрым губам. И невозможно нацеловаться ни через пять минут, ни через десять. Губы уже болят, а языки немеют, тонкая нитка слюны тянется к самому вороту футболки, и дышать совсем не получается, а оторваться друг от друга — тем более. У Чимина уже обморочное состояние и салюты под зажмуренными глазами, а на быстрых выдохах только «не останавливайся» и «ещё, пожалуйста, ещё, ещё». Пусть целует до тех пор, пока Чимин не задохнётся. — Мне нужно… в душ. Я только с дороги, весь потный, — пытается сказать Хосок, но Чимин все эти слова жадно съедает. — Всё хорошо, мне нравится твой запах, — в глазах непроходимый туман, и быстро распространяющийся жар от прикосновений старшего. Хосок спускается руками к чиминовым ягодицам, сжимает их в руках, ловя такой любимый выдох-хрип очередным поцелуем. А потом легко подхватывает так, что Чимин обвивает ногами его торс. На периферии сознания отмечает себе, что надо бы спросить, чем Чимин вообще питался, потому что он лёгкий очень, и рёбра под тонкой тканью футболки ощущаются сильнее. Они прокатываются по всем стенам по пути к спальне. Хосок успевает искусать всю шею Чимина, оставить заметные розовые следы, успевает пробраться рукой под футболку, и оглаживать бархатную нежную кожу, и чувствовать этот жар, что исходит от неё, лавой расходящейся по телу, безумием укрывающей. Чимин избавляет Хосока от рубашки, гладит руками мокрую кожу, описывает её кончиками пальцев, а потом облизывает пальцы один за другим, смакуя, словно самый изысканный деликатес. Из-под опущенных ресниц смотрит на Хосока и улыбается возбуждающе своими распухшими, мокрыми от слюны, губами. Хосок хочет сделать это бережно, но получается только жёстко опрокинуть Чимина на кровать, нависая сверху, и продолжать стирать губы в кровь. Старший задирает края чиминовой футболки вверх, тот поддаётся, поднимая руки; футболка оказывается смятым комком на полу, а Хосок застывает в удивлении, не в силах вымолвить ни слова. У Чимина на рёбрах ожидаемое «Мин Юнги» забито чёрным прямоугольником. А поверх белым «Чон Хосок» чёткими буквами. — Ты… когда успел? — Чон осторожно проводит по всё ещё шершавым очертаниям татуировки. — Недавно. Нет гарантий, что метка снова не проявится, — Чимин накрывает руку Хосока своей. — Но если это случится, я опять забью её. И буду делать это снова и снова, до тех пор, пока моё тело не запомнит тебя. Хосоку хочется закричать, что не стоит идти на такие жертвы ради него, но вместо этого он проходится губами по сухой корочке татуировки, мажет языком, замечая, как Чимин запрокидывает голову назад от удовольствия, мыча сквозь стиснутые губы. Рука Чимина зарывается в тёмные мокрые волосы Хосока. Ещё ничего не началось, но он уже на пределе. Ноги скользят по влажной простыне, волосы прилипают ко лбу, а ручейки вен раздуваются под тонкой прозрачной кожей. И это очень красиво. — Я хочу тебя, пожалуйста, — стонет Чимин, а у старшего уже руки дрожат, и хочется до невозможности сильно. — Тебя нужно растянуть, — Хосок стаскивает с Чимина домашние штаны вместе с бельём, гладит по ногам, целует низ живота. — Нет, возьми меня прямо сейчас, — Чимин поднимается на локтях, смотрит сверху вниз и одним своим взглядом подчиняет. — Сделай мне больно. У Хосока проводка искрится в голове, и в глазах короткое замыкание. Безумный Чимин просто не оставляет ему выбора. Но безумие Хосока сильнее раз в десять. Он мажет губами по красным губам Чимина, переворачивает его на живот, заставляя согнуть колени, и проходится руками вдоль спины, очерчивая лопатки, вдавливая пальцами каждый позвонок до синяка. Чимин прогибается в спине и шире разводит колени. Собственное возбуждение уже практически невыносимо, а медлительность Хосока доводит до отключки. — Быстрее, — Чимин срывается на хриплый крик, когда чувствует язык Хосока внутри себя. Каждая мышца напрягается и подрагивает, тело пронзает озноб. Чимин сжимается весь и пачкает простыни спермой. Он надеется, что его тело никогда не сможет забыть этих ярких ощущений от прикосновений старшего. Чимин отключается, тяжело дыша, и на периферии сознания думает, что это очень плохо, потому что доставить удовольствие Хосоку хочется нестерпимо, но глаза сами закрываются и это очень неправильно. Хосок смотрит на измождённого Чимина и нежная улыбка касается уголков его губ. Нет, он никогда не сможет сделать Чимину больно. Ни физически, ни морально. Вместо этого он будет убивать его своей чрезмерной нежностью и классической страстью. И на этот раз никакого безумия. Хосок вытирает тело Чимина, одевает его в пижамные штаны и ложится рядом, обнимая и целуя в копну пахучих тёмных волос на макушке. И Чимину совершенно не нужно знать, что Хосок позорно кончил в джинсы ещё в тот момент, когда тот божественно простонал.

▼▼▼

Хосок просыпается, когда за окном уже загущаются сумерки. Под одеялом жарко. В глазах всё ещё дымка, зато в голове ясно. Хосок просыпается с широкой улыбкой от уха до уха. Хосок просыпается счастливым. Чимина рядом нет, но в душе мелодией капает вода, и Хосок идёт туда почти на ощупь. Дверь открыта. Вокруг пар, а за стеклянной дверью размытый любимый силуэт. Чону очень хочется принять с Чимином душ. Без пошлостей, без задней мысли. Просто стоять рядом под струями воды и дышать в унисон. Гладить по мокрым волосам, пройтись мягкой губкой по нежной коже, оставляя красноватые следы. И, может быть, невинно поцеловать. Но невинно не получается, потому что Чимин, услышав звук закрывающейся двери, выключает воду и в пригласительном жесте распахивает дверцу душевой. — Не хочешь зайти? — спрашивает Чимин, видя, что старший стоит, как вкопанный. У Чимина и правда выдающееся тело. Тонкое, но сильное, подтянутое, с натренированными мышцами, но вместе с тем с непозволительно выпирающими ключицами, острыми коленями и локтями. — Ты же знаешь, что одним душем всё не закончится? — Хосок поднимает бровь вверх, скрещивая руки на груди, что так и чешутся избавиться от пижамных штанов. — Я вообще-то на это и рассчитываю, — хитрая улыбка Чимина заводит с полуоборота. Хосок наскоро избавляется от пижамы и ныряет в кабину к Чимину, которая тут же запотевает. Горячая вода разжигает тела не так сильно, как наличие друг друга рядом. Беспорядочные поцелуи, новые следы поверх недавних, и всё это так необходимо нужно. Спина Чимина неприятно трётся о кафельную стену, пока Хосок берёт его на весу с присущей ему нежностью. Пак царапается, кусается, стонет, просит о чём-то, задыхается и сжимается сильно вокруг плоти Хосока. Вода не справляется с тем, чтобы заглушить стоны и хрипы, в отличие от поцелуев. — Чимин, какой же ты всё-таки невозможный, — хрипит Хосок, вбиваясь в тело младшего особо глубоко. Тот только шепчет что-то невнятное и закусывает губу, потому что слишком хорошо. В сплетении рук и ног уже не разобрать, где чьи. В лёгких нет воздуха, а в голове ни единой мысли. Только поцелуи и прикосновения, что наверняка скажут больше, чем слова. Они доходят до пика вместе, после долго обнимаясь и сбито дыша друг другу в шеи. И большего не нужно. Вполне достаточно этого абсолютного счастья рядом с человеком, в котором собрано всё то, что ты так ценишь и любишь. Интересно, судьба (если она действительно есть) может ошибаться? Потому что если нет, как объяснить то, что происходит между ними? Эту дрожь от одного только прикосновения, эту невысказанную, но показанную тысячу раз нежность, и мысли, что заполнены одним только человеком, и неукротимое желание провести вместе всю жизнь. А, может, объяснений и не нужно вовсе? Может, всё изначально так и задумано? Может это тоже проделка судьбы? В любом случае, теперь, когда они вместе, по-настоящему вместе, это уже не имеет никакого значения.

▼▼▼

Желток на секунду задерживается в воздухе, прежде чем плюхнуться на разжаренную шипящую сковородку. Жёлтые пузырьки масла быстро облепляют распластанное яйцо со всех сторон, обрамляя хрустящей корочкой. За окном уже звёзды выплясывают чечётку, а летняя луна жарит не хуже солнца. И это уже очень позднее время для завтрака. Чимин подкрадывается к Хосоку на носочках и обнимает со спины. — Хён, я хотел с тобой поговорить, — Пак утыкается носом в спину старшего и громко дышит. И это почему-то вызывает у Хосока беспокойство. — О чём? — О твоей…родственной душе. Хосок ставит деревянную лопатку на подставку и сбавляет огонь на плите. — Ты же знаешь, что у меня нет метки. — Знаю, но это не значит, что она вообще не появится. Это может случиться в любой момент. У многих это происходит, когда они лицом к лицу встречаются с нужным человеком. — Чимин-и, шанс очень маленький, — Хосок оборачивается и аккуратно поглаживает лицо Чимина, чтобы тот успокоился. — Да, но он есть, — Чимин накрывает руку старшего своей ладонью, ища поддержки. — К чему ты это говоришь? — Пообещай мне, что когда это случится … — Если случится, — поправляет его Хосок, смотря в любимые тёмные глаза. — Если это случится, пообещай, что будешь бороться за нас, что не поддашься, — Чимин смотрит моляще, но в голове Хосока это звучит приказом. — Я никогда не брошу тебя. — Нет, никогда не говори никогда. Просто обещай, что будешь бороться. И, если вдруг природа окажется сильней, и ты разлюбишь меня, скажешь мне об этом сразу, по-честному. Я переживу, обещаю. — Чимин, что случилось? Почему ты это говоришь? — Хосок крепко обнимает Чимина, больше похожего сейчас на маленького щеночка. Ранимого и уязвимого, боящегося всего на свете. Хосок вдруг вспоминает момент, когда впервые увидел Чимина в запыленном вагоне метро. С остро вздёрнутым подбородком, независимостью в глазах, неземного совсем и недосягаемого и, кажется, вообще ничего не боящегося. А сейчас он впервые видит Чимина настоящего, раскрепощённого, с изъянами, как все люди. И от этого любит его ещё больше. Наверное, даже бы умер за него, если б только позволили напоследок ещё раз поцеловать. — Я говорю это, потому что эта штука и правда сильная, и с ней сложно бороться. Ты будто всегда находишься в противоречии, и приходится ломать себя, потому что инстинкты борются с сознанием. Я не смогу объяснить тебе, что я чувствовал в тот день, но это был словно не я, словно я себя самого совсем не знаю. — Но, тем не менее, ты здесь, рядом со мной. — Потому что я люблю тебя. Очень сильно, — Чимин немного отстраняется и смотрит в глаза Хосока со стальной уверенностью. — Я тоже люблю тебя и не уверен, что кто-либо ещё в этом мире сможет сравниться с тобой, с моими чувствами к тебе. Я буду бороться за свои чувства, за свою любовь, обещаю, — Хосок наклоняется ближе, потираясь носом о нос Чимина, и светло улыбается, добавляя, — И я никогда не позволю тебе уйти. Чимин улыбается, открыто отвечая на ласки старшего, но когда тот тянется за очередным поцелуем, резко отстраняется, морща нос. — Хён, еда горит! Хосок бросается отскребать яйца, больше похожие на угольки, с такой же чёрной сковороды под звонкий смех Чимина. В итоге они выбрасывают сковородку и заказывают еду на дом, смотрят старые американские передачи по ТВ, лежат в обнимку, играют в видеоигры, опять заказывают еду, Чимин находит подаренную когда-то Чонгуком бутылку красного полусухого, они вместе встречают рассвет, смеются и много говорят. И где-то между всем этим Хосок озвучивает то, что давно беспокоило его. — Мне нужно вернуться к работе. Не хочешь поехать со мной в Гонконг? Надолго. — Ты предлагаешь мне бросить здесь своих друзей, перевестись в другой университет, где я никого не знаю и учиться на языке, которого я не понимаю, месяцами не видеть свою семью, только чтобы быть рядом с тобой? — Да? — Хосок запоздало понимает, что это слишком эгоистично с его стороны. — Я согласен. Это лучшее предложение в моей жизни.