Оттепель

Чимин никогда не расскажет Хосоку, как для него важна эта самая судьба. Он не расскажет ему, как разглядывая себя в зеркале, цеплялся за имя на своих рёбрах, как в толпе глазами искал носителя этого имени и судорожно хватался за любой, даже самый призрачный, след. И ненавидел себя за это. Чимин не расскажет Хосоку, как искренне хотел считать себя свободным от сковывающих тело цепей и не зависеть от нескольких небрежно прописанных на коже букв. Чимин бы хотел, чтобы его кожа была девственно-чистой. Он хотел бы самостоятельно выбрать того, с кем ему хочется быть. Поэтому когда он случайно ловит в толпе заинтересованный взгляд незнакомца, ему становится очень интересно, как же будут развиваться события дальше. Его раздевают глазами, прожигают в спине огромные дыры, и одновременно с этим преклоняются и превозносят, словно божество. Чимину немного смешно, немного боязно и немного влюблённо. Он сам ищет эти глаза в толпе, подставляется под них, разрешает им трогать открытые участки своей кожи, и чувствует себя удивительно легко и свободно. И он цепляется за это, как за шанс быть режиссёром своего фильма по собственному сценарию. И, безусловно, он хочет, чтобы обладатель этого горячего взгляда стал главным героем его кино. Чимин знакомится первым и, по-честному, очень нервничает, боится не оправдать ожиданий, ведь издалека всё кажется прекрасным. Он ловит отголоски того же восхищения, что и прежде, и расслабляется, позволяя себе быть самим собой. Чимину хватает двух дней, чтобы влюбиться. Чимину хватает недели, чтобы влюбиться по уши, чтобы задыхаться от подступающих чувств, чтобы электрические импульсы по всему телу и твёрдая уверенность в том, что Хосок — полностью его человек. Для него. Когда Чимин узнаёт, что у Хосока нет имени на теле, он лишь надеется, что никогда и не появится, потому что Чимин очень хочет его себе. Такого смешного, искреннего, искрящегося нежностью и теплотой, и одновременно с этим по-больному, по-сумасшедшему зависимого от него, как от последней дозы сильнодействующего наркотика. Чимин чувствует, как сильно от него зависят, как хотят быть рядом. И, чёрт возьми, это всё взаимно. Чимин открывается Хосоку через две недели — и это очень-очень долго по его мнению. И Чимину не страшно и совсем не больно. Укусы и поцелуи лишь будят спящих демонов внутри, распаляют, выводят далеко за границы разума, открывают новый, неведомый доселе, целый мир. И они словно два сумасшедших одержимых, потому что оставлять напоминания о себе на телах друг друга кажется пределом желаний. У Чимина внутри всё пульсирует и взрывается, хочется стонать, и кричать, и дышать Хосоком. Вплетаться пальцами в его мягкие волосы и задыхаться его именем. Чимин точно не расскажет Хосоку, что, стоило ему только взглянуть на Юнги, и внутри раз и навсегда что-то перевернулось. Безвозвратно разломилось и сменило ДНК. Грудная клетка горит огнём, всё тело напрягается и выходит из-под контроля Чимина. Хочется к Юнги прикоснуться прямо на глазах у Хосока, хочется поцеловать, так хочется, хочется, хочется… Чимин быстро натягивает одежду на мокрое тело и выбегает на свежий морозный воздух, чтобы прийти в себя. Это не любовь, нет, лишь наваждение, лишь физическая реакция, но Чимин ненавидит себя за эту слабость. Ему противно от самого себя, не это он обещал Хосоку, не так он хотел. Каждое противное слово, что выплёвывает Чимин Хосоку в глаза, он адресует себе же. Потому что он ведь сам говорил, что это не имеет значения, но, господи, как же сложно идти против «этого». Внутри всё дребезжит, Чимин сам не понимает, что творит, отталкивая родные хосоковы руки. Он предпочитает винить старшего, чтобы не чувствовать собственную вину, и бесконечную пустоту, и необратимость «этого». Чимин ломается так не вовремя. И отдаляется. Он чувствует себя преданным и предателем. Он ненавидит Хосока, себя, Юнги, и «это». «Это» не проходит ни на третий день, ни на четвёртый. Чимину очень плохо. Лучший друг Чонгук, крутящийся вокруг, только лишь больше бесит. Лучше бы катился к своему ненаглядному Сокджину. Чимин совсем не знает, что ему нужно, он напуган. И, сам себе не признаваясь, ждёт Хосока, чтобы тот пришёл и сказал, что «ну подумаешь, судьба. Ты же сам сказал, что её не существует». Чимину кажется, что причины гораздо глубже. То, что ты испытываешь при встрече с предназначенным, невозможно объяснить на пальцах. Это и эйфория, и наслаждение, и новый отсчёт времени, и боль. И весь мир теперь чувствуется по-другому. И тянет безумно и воротит одновременно. И это всё ново для неподготовленного маленького Чимина, и страшно. Пожалуйста, пусть Хосок придёт и заберёт его поскорее от самого себя, чтобы он даже не думал ни о ком, кроме него. Но Хосок не приходит, а Чимин только лишь больше уходит в себя. И, когда звенит звонок в дверь, он запутываясь в ногах, бежит открывать, ожидая конкретного человека. — Ты кто? — Чимин округляет и без того большие опухшие глаза. — Хм, для человека, в которого стреляли, ты выглядишь вполне себе живым, — басит незнакомец и проталкивается в квартиру, словно к себе домой. — Стреляли, что ты несёшь?! И кто вообще тебе разрешил заходить в квартиру? Эй, разуваться не учили?! — Чимин вообще не понимает, что происходит, что несёт этот придурок, где его манеры, и почему Чимин должен быть пристреленным. — Ты святым духом питаешься? У тебя здесь только ветер, — констатирует факт незнакомец, роясь в холодильнике. И кто ему вообще разрешил? И, да, у Чимина совсем нет аппетита. — Хосок будет недоволен, если вернётся, а вместо тебя останется скелет. При упоминании родного любимого имени мурашки приятно тормошат забитые мышцы тела. Чимин в тот день возвёл слишком прочные стены между ними, сам этого не осознавая. — Кто ты и откуда знаешь Хосока?! — Чимин скрещивает руки на груди и уже порядком злится. — Я Ким Тэхён, пришёл проверить, жив ли ты. Хосок, похоже, промахнулся, а ведь говорил, что в самое сердце, — ведёт разговор сам с собой Тэхён, пристально оглядывая Чимина, словно сканируя его и проникая в самое нутро. Чимину такое не нравится, ему хочется выпереть незнакомца за дверь. — Мда, тут ещё не понятно, кто кого ранил. — Да что за фигню ты несёшь? Ты Хосоку вообще кто?! — Чимин быстро преодолевает расстояние между ними, упирается ладошками в спину Кима и пытается вытолкать за дверь, да вот только тот даже с места сдвинуться не желает, сопротивляясь. Тэхёну быстро надоедает, и он перехватывает руки Чимина, крепко сжимая, действительно больно и совсем немного — отрезвляюще. — Я его друг. Хотел бы быть кем-то более важным, вроде тебя. Но просто друг, — Тэхён говорит это так, как способен сказать только действительно сильный человек, который не боится признать и принять свои слабые стороны (хотя свои чувства к Хосоку он априори не считает слабостью). А Чимин просто трус, трус, трус. И он, честно, ненавидит себя за это. Он всё ещё ни в чём не уверен, не может доверять самому себе, разум противоречит телу, мысли как спутавшиеся преломлённые высоковольтные провода, к которым только притронься — током шибанёт насмерть. Чимин смотрит под ноги, кусает губы, и ему безумно стыдно за себя, за то, что не в силах распутать всё это в одиночку, что ждёт помощи от Хосока, от кого угодно, лишь бы не одному, не в одиночестве. — Хосок говорил, что ты того стоишь, — задумчиво тянет Тэхён. — Но я пока вижу только тень от человека, которого хён описывал. — Он меня описывал? Что он говорил обо мне? — Чимин цепляется за эту ниточку как за что-то жизненно важное, как за якорь, который способен вытащить его из этого странного больного помутнения в высоких концентрациях. — Он описывал тебя как человека, ради которого не жалко предать. У Чимина ёкает больно и сильно. И так правильно, и вовремя. И всё становится на свои места, на такое нужное Чимину расстояние. Тело будто избавляется от оцепенения, какой же он дурак. Трус и дурак, каких только поискать. Хосок пожертвовал ради него всем, рискнул всем, а Чимин испугался этого порыва и не специально очень сильно обидел. Ему нужно извиниться, ему нужно срочно сказать Хосоку, что он был не прав, что он любит его, по-настоящему, что он тоже готов идти против «этого», даже если физически телу очень больно не касаться своего соулмейта, даже если суставы выворачивает, а пульс бьётся в висках и невозможно сомкнуть глаза. Чимин стерпит, потому что то, что он чувствует к Хосоку, намного сильней. Даже если это вовсе не любовь, а самая настоящая одержимость. Чимин не желает знать других чувств, только лишь всё то, что испытывает к нему. Пак будет собирать то, что разбил долго и трепетно, аккуратно, пока всё идеально не сойдётся. Чимин порывается позвонить Хосоку тут же, пока такая решительная храбрость наполняет тело, но Тэхён нагло пресекает все порывы одной единственной убивающей фразой: — Он уехал. Не знаю, насколько. Возможно, никогда не вернётся. Разве что если ты его попросишь. — Тэхён говорит это не так легкомысленно, как до этого. Надломлено говорит, с долькой мольбы. Вручает ему вырванный смятый блокнотный листок с рабочим номером Хосока и удаляется так же неожиданно, как пришёл. Словно с Луны свалился, и туда же вернулся. Ветер прорывается через оставленную Тэхёном открытую дверь. Чимин сжимает листок в руке и ни секунды больше не сомневается.

▼▼▼

Когда Чимину звонит Юнги, он даже не удивляется. Спокойно соглашается на встречу, а потом на ещё одну. Бессмысленно игнорировать друг друга, им нужно всё разрешить. Они подолгу гуляют запутанными узкими улочками, все разговоры ожидаемо сводятся к Хосоку. И, похоже, Юнги это злит. А Чимину ни про кого больше говорить не хочется. Тело всё ещё реагирует на соулмейта, но уже более слабо, редкими импульсами, микро вспышками, тлеющим костром, из которого не развести огонь и, тем более, пожар. Юнги это тоже злит. — Не приглашай меня больше гулять, — тихо произносит Чимин, чтобы не ранить больше, чем они с Хосоком уже это сделали. — Всё равно приглашу. — Мы не будем вместе. — Я знаю, — Юнги смотрит вперёд, а огни ночного города красиво играются с его бледной кожей. — Тогда зачем продолжаешь делать это? — Потому что ты мне нравишься, — честно и без прикрас. Как есть. Вывернутые раненые чувства, обнажённые прямо перед Чимином. Это ведь то, о чём мечтал Юнги с того момента, как увидел метку на своей руке. Чтобы вот так гулять по городу, признаваясь друг другу в любви. Только в мечтах Чимин, чьё лицо всегда было призрачно размыто, всегда брал за руку, улыбался и отвечал взаимностью. Хуйня, а не мечты, Мин Юнги. — Прости, — Чимин знает, что каждое его грёбанное прости как ножиком по стеклу, ужасно режет слух. Но у него нет других слов. — Я часто думаю, что было бы, встреть ты меня раньше, — Юнги поднимает голову вверх, а Чимин невольно залипает на нежный профиль с тонкими обкусанными губами. Они похожи, Чимин тоже часто не контролирует свои привычки, неосознанно кусая губы. — Ты бы выбрал меня? — Я не знаю. Я не думал о таком, — честно признаётся младший, и у Юнги противно сжимает сердце. — Ты не можешь игнорировать притяжение между нами. — Не могу, — вздыхает Чимин. — Но я так же не могу позволить себе поддаться, потому что потом обязательно буду жалеть об этом. Я не могу упустить лучшего мужчину в своей жизни из-за собственной слабости. Юнги не отвечает, лишь закуривает крепкую сигарету, затягиваясь особенно глубоко, а потом выдыхает облако дыма в ночной прохладный воздух и ухмыляется. — Вы подходите друг другу. Оба чокнутые на всю голову. Юнги больно сознавать, что ему не место в этом чёртовом бермудском треугольнике. Потому что у этих двоих, кажется, какая-то собственная фигура с необыкновенно острыми углами. И стоит кому-то дотронуться до их пространства — сразу пронзит насквозь. Неугомонные, рискованные, сумасшедшие, свихнувшиеся друг на друге. Юнги их обоих искренне ненавидит. И совсем немного очень сильно любит.