В тишине

Говорят, когда срывают травинку, вздрагивает вся Вселенная. Рыжий в эту философскую фигню не верит: будь оно так, сегодня Вселенная должна уже в конвульсиях биться, а у него от садового инвентаря непременно останется пара мозолей на ладонях. Джия смотрит на него укоризненно: — Ну милый, всего-то два куста осталось. Рыжий ненавидит эти кусты и этот палисадник. Каждую весну одно и то же. Вот нафига, а? Ну можно же посадить многолетники, каждый год будут зацветать сами по себе. Но нет, матери кажется, что так лучше. — Удивительные растения, — говорит она, — живут так мало, цветут так ярко. Она права в общем-то. Поэтому Рыжий и не отказывается. На самом деле красиво: редкий вид розы-вьюнка с непроизносимым названием успевает за весну вымахать в высоту, летом вспыхнуть алыми соцветиями и навечно погаснуть в начале осени. Тем, у кого времени мало, нужно стараться с удвоенной силой. Чтобы быстро, но ярко: навылет в душу, затмевая все вокруг.

***

Рыжий даже замечает не сразу. Только в конце дня доходит: что-то не так. Ему слишком хорошо. Комфортно. Без заебистых шуточек и закинутой на плечо руки. Можно спокойно есть, и никто не трогает. Можно по школьной территории перемещаться. И никто не трогает. Он куда-то пропал. Он — это Тянь. Тянь — это его, Рыжего, персональный ебаный ад. Они с ним впервые сталкиваются, когда Рыжий переводится в эту школу. И все. Все, блядь: заканчивается спокойная жизнь. Начинается это. И тянется весь учебный год. Попроси его кто-нибудь кратко охарактеризовать Тяня, Рыжий недолго думая выплюнул бы только одно: мудак. По отношению к нему, Рыжему — потому что достает. По отношению ко всем остальным — тоже, потому что нельзя, нельзя быть настолько самоуверенным. О том, что для самоуверенности у Тяня, в общем-то, есть повод, Рыжий предпочитает не думать. Не замечать, что он в списке лучших учеников, что он капитан школьной команды по баскетболу, что харизма плещет, обдавая брызгами всех вокруг, и еще, да — внешность, от которой у девчонок срывает крышу на счет раз, и они вьются-вьются-вьются вокруг стайкой щебечущих колибри. А Тянь вьется вокруг него. Рыжий понимает это, но никак не может понять, как именно они к этому пришли. Началось-то все просто: драка. Драка. Драка. Еще драка. Потому что не удержаться. Потому что Тянь перемещается по территории школы походкой разомлевшей, сытой пантеры: завораживает, но близко подходить стремно. Он подходит сам. Смотрит с пренебрежительной усмешкой. Зовет его, Рыжего, исключительно дворняжкой. И это, пожалуй, очень правильно. Квинтэссенция их отношений: как кошка с собакой. Стоит столкнуться, приблизиться, и это оборачивается такой сварой, что шерсть во все стороны летит. А сбитые костяшки заживать не успевают. Между ними с первого дня знакомства столько неприязни, почти ненависти, что Рыжий вообще удивляется, что они могут хоть как-то взаимодействовать. По законам физики их должно не то что отталкивать — отшвыривать друг от друга. Но почему-то не отшвыривает. Вместо этого: драка. Драка. Драка. Еще драка. Если выдается неделя затишья, внутри начинает противно зудеть. Рыжий постоянно думает, что это за херня. Что это за херня, господи? Тянь понимает первым. Тянь сублимирует, насколько это возможно в их ситуации. Тянь — целует. И едва успевает перехватить летящий в лицо кулак. Рыжий трет рот тыльной стороной ладони, орет, что ненавидит его. И снова думает: что это за херня, господи? Каждый раз повторяет про себя, как защитное заклинание: я не понимаю, я не понимаю, я не знаю, что это. Это вообще не со мной. Тянь разбивает рожу Шэ Ли, грозе всей школы, защищая. Объясняет это понятным ему одному «его дела — мои дела» и остается со шрамом во всю ладонь — что это за херня, господи? Тянь таскается за ним изо дня в день, хватая за плечи, локти, ладони, накидывает на плечи свою толстовку в холодный день, тащится под дождем до самого дома, трется о висок носом, вроде бы в шутку, но… что это за херня, господи? Тянь просит научить его готовить. Рыжий показывает фак, в очередной раз сообщает, что он больной ублюдок и спустя час ищет сковородку на чужой, редко (вообще никогда) используемой кухне — что это за… Рыжий не то чтобы дурак от природы. Вообще нет. Просто есть такие вещи, индивидуальные, у каждого свои, которые понять невозможно. Вот кто-то не может понять, как когерентное излучение образуется, а Рыжий не может понять, что за херня у них двоих происходит. И, когда Тянь вдруг пропадает, Рыжий чувствует невъебенное облегчение. Как студент, который узнал, что экзамен по предмету, в котором он ни в зуб ногой, откладывается на неопределенное время. Он рад. Он радуется целых три дня. На четвертый шарит глазами по двору. Его нет. Рыжий понятия не имеет, что там случилось с этим уебком. Он и знать не хочет. «У меня толстовка твоя осталась». Не доставлено. И на следующий день — тоже. Да и хуй с ним. Рыжему ни холодно, ни жарко. Но… На стене в курилке — сигаретные ожоги. Чья-то очень дурная привычка. Потому что нужно выебнуться, нужно не как все — в урну, а бунтарским жестом о стену. У него же вообще все не так, как у других. И внутри замыкает. Пальцы по экрану скользят раньше, чем подумать успевает. «Этот номер больше не…» На улице ранняя весна, сырая и слякотная, холодный ветер, налетающий с моря, пробирает ознобом по позвоночнику. Рыжий торопится в здание, в чужой класс. К Цзяну, Чжаню. Потом к его одноклассникам. Ему неинтересно, где он. Ему интересно только почему никто ничего не знает. Спустя двое суток выдается тяжелый день, и Рыжий случайно садится не на ту ветку в метро. Он просто устал. Перепутал. Но раз уж ошибся… Миловидная девушка на ресепшен приветливо кивает — узнаёт, как ни странно, хотя он был тут всего пару раз. Говорит: «Сожалею, его нет. Он уехал». Растерянно улыбается на вопрос «Куда?», качает головой. Конечно, ей-то откуда знать. «Этот номер больше не…» Он пробует еще раз. И еще. Потом — ночью, очень глубокой и абсолютно бессонной. От недосыпа утром хреново, ломает и в голове гудит. Рыжий в учительскую по своей воле еще никогда не заходил, только когда вызывали. А вызывали его сюда часто. Обычно он молчит, ни хрена не слушает и шарит глазами по потолку. Сегодня — каждое слово ловит. Пытается увязать их в единое целое. Освобождение. Семейные обстоятельства. До конца года — точно, потом — неизвестно. Вот оно как. В голове мелькает дурная, обиженная мысль «Мог бы сказать». Хотя так оно лучше. Жив — и ладно. Свалил — и ладно. Рыжий правда рад. *** «Этот номер больше не…» Он упускает момент, когда начинает проверять перед сном уровень зарядки на мобильном. Выставлять на максимум звук. Перечитывать входящие. «Этот номер больше не…» Засыпать, крепко зажав телефон в руке, становится привычкой. Выходить вечером покурить на балкон в его толстовке — тоже. В один из таких вечеров Рыжий набивает пальцами по экрану истеричное, злое «Я ненавижу тебя» и швыряет телефон через всю комнату. Не доставлено. Да и неважно: десятки сообщений в никуда, в пустоту. Пусть не получит, не прочитает, но может, хотя бы отпустит. Пусть не до конца, просто, чтобы не так. Не настолько. Однажды он чуть не разбивает лицо совершенно левому чуваку в метро. Тот просто стоит на платформе. Ждет поезд. У него шнур от наушников сзади на шее. Взъерошенные волосы. До которых Рыжий так ни разу и не дотронулся. И белая футболка, под рукавом которой наверняка останутся синяки: Рыжий, разворачивая, хватает так, что не могут не остаться. Смотрит в чужое лицо, бормочет извинения, надеется получить по роже. «Этот номер больше не…» «Этот номер больше не…» «Этот номер больше не…» Цзянь с Чженси сначала беззлобно подъебывают, потом высказывают предположения, потом стараются не упоминать его имя при Рыжем. Это бесит. Потому что иногда начинает казаться, что его и не было никогда. *** Он просыпается ночью от телефонного звонка. Номер не определен. Возможно, ошиблись. Но Рыжему все равно. Рыжий хрипит в трубку чужим именем. Слушает тишину в ответ. Смотрит в потолок. Чувствует, как медленно, плавно окатывает какой-то ненормальной жуткой необратимостью: что-то случилось. Что-то по-настоящему случилось. Такое, что в слова не уместится. Рыжий не знает, почему не понимал этого раньше. Такие, как Тянь, не могут просто взять и пропасть без причины. Так не бывает. Такие, как Тянь, появляются один раз в жизни, как кара небесная, чтобы изводить тебя до последнего вздоха, чтобы быть рядом всю жизнь и задыхаться от взаимной ненависти. Чтобы вообще был повод дышать. В трубке по-прежнему тихо — абсолютный вакуум. И Рыжий прикрывает глаза, внимательно вслушиваясь в эту тишину, прижимает горячий, отчего-то очень горячий, корпус телефона к уху так, что становится больно. Боится пропустить. Боится так, как не боялся еще ничего в своей жизни. Тихо зовет: — Тянь? Трубка отзывается едва уловимым выдохом. Для Рыжего — набегающей звуковой волной. Это почти электрическое поле. Почти синхронные колебания сердечной мышцы. Аномально сильная теплопередача сквозь пустоту. Рыжий не знает, почему он молчит, не знает, где он. Он вообще о нем знает немного. Но почему-то, прикрывая глаза, видит его так отчетливо, что дышать с каждым ударом взбесившегося сердца становится все сложнее. Видит тонкие сильные пальцы, сжимающие телефон, так же, как он сейчас — до белых пятен под ногтями; крепко сомкнутые веки с длинными ресницами и стиснутые зубы. Это страшно. Потому что до Рыжего медленно, но доходит, зачем он звонит. — Куда бы ты там ни собирался, рот, блядь, открой и попрощайся нормально. Но он молчит. И Рыжий сглатывает тяжело, пытаясь справиться со спазмом — горло дергает. Садится, прислоняясь спиной к стене. Ему просто нужно на что-то опереться. Чтобы тот, кто молчит по ту сторону, мог опереться на него. Рыжий выдыхает медленно. Говорит себе: давай, ну давай же, на счет три. Комкает непослушными пальцами футболку на животе. И начинает говорить. Он с ним за все время столько не говорил. Говорить — это вообще не про них. Рассказывает, что сегодня в городе весь день дождь поливает. Что Цзянь с Чженси опять под его зонт лезли. Молчит про то, как оба резко умолкли, когда все-таки удалось — у Рыжего просто неудобный зонт, под ним втроем тесно. Под ним вчетвером было хорошо. Рассказывает, что эти двое теперь вместе. В том самом смысле. Рыжий видел, как они вчера целовались тайком за школой. Смешные — думают, никто не знает. Школьная команда по баскетболу на следующей неделе играет. А Зонг уволилась. Рыжий говорит неторопливо, но дыхалка все равно не хочет работать нормально, и, прежде чем продолжить, приходится рот ладонью зажать и выдержать долгую-долгую паузу. Чтобы не ошибиться, не сломаться и все-таки удержать того, кто сейчас опирается на него. Чтобы единственно верно и искренне. — Куда бы ты там ни собира… куда бы ты там… черт, господи. — Рыжий запрокидывает голову, больно ударяется макушкой, зачем-то делает это еще раз. — Ты только возвращайся, ладно? И после того, как в трубке раздаются короткие гудки, еще долго сидит на кровати, прижимая телефон к крепко сжатым губам. *** Если очень чего-то хотеть и очень ждать — то обязательно дождешься. Логика провальная, но уже как-то по хрену. Проходит еще три недели. Бывшие соседи Тяня начинают его узнавать, поглядывают с любопытством. Тоже по хрену. Просто так легче. Скамейка почти удобная, а окна в его квартире по-прежнему темные. Мертвые. Зато внутри каждый раз, когда Рыжий сюда приходит, бьется что-то живое: сегодня обязательно, именно сегодня — обязательно. — Его там нет. Рыжий голову поворачивает медленно, в лице тоже ничего не меняется. — Я знаю. Садится рядом, закуривает и протягивает пачку Рыжему. Похожи. Похожи так, что горло болезненно сжимается. Только он старше, в плечах шире и выше. Рыжий видел его однажды. Тянь тогда тоже исчез. Не так, как сейчас, — всего-то на один день. Столкнулись в закусочной, в дешевой забегаловке, где народ откровенно пялился на Чэна и его костюм. Рубашку. Ролекс. На Чэна, ярлычками обвешанного: «дорого, дорого, дорого». И опасно. — Долго ты сюда таскаться будешь? Рыжий молчит: одно неловкое движение, одно неверное слово — он встанет и уйдет. И что тогда будет, Рыжий не знает. Поэтому молчит, хотя просить хочется так, что приходится язык до крови прикусить. На таких, как Чэн, уговоры не действуют. Курит молча, неторопливо. Прикрывает лицо рукой, трет сильно, зло. Бормочет тихо, но Рыжий слышит: — Да еб вашу мать. — Окурок ногой тушит тоже медленно. — У тебя документы с собой? Ближайший рейс в полночь. Рыжий на ноги вскакивает резко, потрошит стоящий на скамейке рюкзак. Что-то падает: ненужное, неважное, Рыжий даже внимания не обращает. Застывает, протягивая Чэну тонкое портмоне. — Если хочешь, можешь заехать домой, предупредить. Следующий самолет в три и… — Нет! — На Рыжего оборачивается пожилая пара, проходящая мимо, и он спешно облизывает губы, понижает голос. — Нет, на ближайшем. Я просто позвоню. Поехали. Чэн молчит долго, отворачивается, разглядывая аккуратный газон и парковку. Думает о чем-то своем. А у Рыжего сердце уходит в пятки. Если он что-то не так сделал, не так сказал, Чэн сейчас просто повернется и…  — Куда не спросишь? …и Рыжий теряется. Зависает на пару секунд, а потом просто пожимает плечами: ему почему-то кажется, что Чэн из тех, кто ценит честность. Усмехается как-то невесело и, проходя мимо, на секунду прихватывает рукой за шею. — Пойдем. В салоне пахнет деревом и кожей. Первые капли срываются, бьются о лобовое. Чэн смотрит на дорогу. — Ничего хорошего ты не увидишь. Он не такой, как был. Рыжий — тоже на дорогу. На потеки на стекле. Немного — внутрь себя, неглубоко, чтобы не захлебнуться. — Мне все равно, какой он. Машину дергает — Чэн, кажется, что-то объезжает. Говорит спокойно. Только важное, без оценок, без эмоций. Все так просто, что Рыжий не понимает, почему ничего не замечал раньше. Синяки под глазами, ночные звонки — не могут так люди, господи — не каждую ночь. То, как изредка хватается за висок и стискивает зубы. Не понимает, почему, столкнувшись тогда с Чэном в закусочной, не подумал, что мужики с рожами как у него, не бегут за сэндвичем, оставив младшего брата сидеть в машине. Не несутся за вкусняшкой, потому что мелкому захотелось, не увозят при легком недомогании в больницу, где поставят капельницу, от которой синяк на пястье неделю сходить не будет. Чэн говорит. Сыплет медицинскими терминами. А Рыжий не понимает. Слова есть, смысла нет. Мозг, опухоль, операция. Терапия. Рецидив. Повторная операция три недели назад. Процент выживаемости. Низкий. Почти в ноль. Чэн замолкает на полуслове. Видимо решает, что хватит. Говорит, что на заднем сиденье есть плед. Рыжий не понимает на кой хер ему плед. — Достань, — говорит Чэн уже мягче, — тебя колотит всего. А Рыжий все равно не понимает. — Он что, умрет? Чэн на секунду лицом поворачивается, и Рыжему кажется, что он его сейчас ударит: не выпуская из левой руль, правой просто наотмашь приложит в висок. Или в переносицу. Рыжему в общем-то похуй куда, лишь бы отключило сразу. — Лечащий врач говорит, что надежда есть всегда. В его случае — на чудо. Ты как, Рыжий, в чудеса веришь? Дождь по окну сильнее лупит. Гроза саундтреком к пустоте внутри. Чэн добивает уже в самолете: — Я не думал, что у вас серьезно. Рыжий думает: я тоже. Какой там серьезно. Что у них есть? Сотни посылов на хуй, десяток драк, один поцелуй. Ничего такого. Ничего, без чего можно жить. *** Здание, к которому они приезжают, больницу напоминает мало. Рыжий глазеет на кованую ограду, увитую плющом, огромные ворота и улыбчивого охранника, который выходит поприветствовать Чэна так, словно только его и ждал. Внутри, за воротами — бесконечный зеленый газон с глянцево-шелковой травой, раскидистые вязы, едва не сплетающиеся кронами над подъездной аллеей. Рыжий уверен, что если здесь в дождливый пасмурный день не запоют птицы, кто-то просто нажмет нужную кнопку, и трели польются из динамиков, запрятанных в ветвях. Впереди несколько корпусов, раскиданных по территории. Их — самый дальний. Чэн поясняет, что это для тех, кто проходит курс восстановления. Или ждет очередного приговора. А еще ему противопоказаны перелеты. Их пропускают без вопросов: вряд ли здесь запрещены посещения. Вряд ли здесь вообще запрещено что-то, кроме того, что может откровенно навредить. Внутри больше похоже на дорогущий отель, чем на больницу: светлые стены, выкрашенные в беж, изящные бра и картины, только ковров нет и вместо глухих стен — огромные окна в палаты, прикрытые белоснежными жалюзи. Уже у двери Чэн тихо роняет: — Я ему обещал, что расскажу, только когда все закончится. Теплого приема не жди. В палату заходят вместе, Чэн за спиной прикрывает дверь, едва слышно, но достаточно для того, чтобы он открыл глаза. Моргает пару раз сонно, жмурится крепко. И снова смотрит. На лице мелко дергает мышцу у губ — Рыжий успевает заметить. Смотрит на него и думает, что так ни разу и не погладил его по волосам. Думает — так тоже хорошо. Главное, что глаза все те же: стальным холодом от затылка до поясницы пробирают. Никто не двигается, Чэн прочищает горло. Потом еще раз. Снова щелкает дверной механизм — на этот раз чуть громче. За спиной больше никого нет. Никого и не надо. У него очень острые скулы. И странный блеск в глазах. У него на прикроватной тумбочке такие же часы, как у Рыжего дома — с проекцией цифр. Секунды от двух к трем ночи перетекают, тянутся часом быка — свирепой тоской перед рассветом. — Как он тебя нашел? Рыжий вздрагивает, когда слышит его голос — абсолютно такой же, как был. Обдумывает ответ, рассматривает стену, кушетку в углу, крошечную вазу на тумбочке. С одним-единственным алым цветком. — Я сидел у твоего дома. — Все три месяца? — Нет. Только последние два. Взгляд Тяня, стальной и холодный, больше не пугает. Пугает то, как он меняется: словно ему только что сделали очень больно, словно Рыжий вместо ответа подошел и молча ударил. Застежка на рюкзаке тихо о пол звякает, когда Рыжий скидывает его с плеча. Сам не знает, зачем притащил его сюда вместо того, чтобы в машине оставить. Осторожно делает пару шагов вперед. Замирает, но все-таки подходит ближе, совсем близко, к самой кровати. Понимает, почему голова у него кажется темной, несмотря на отсутствие волос: они просто сбриты. Где-то, скорее всего, на затылке — шрам. Или шрамы. У него красивый высокий лоб. — Тебе двигаться можно? Тянь, кажется, впадает в ступор на пару секунд. — Конечно. — Ну так двигайся. Я не спал в самолете. Смотрит долго, пристально. Ищет в глазах ответы на несуществующие вопросы. Медленно сдвигается к краю и, кажется, дышать перестает, когда Рыжий неловко ложится рядом, устраиваясь на боку, свесив с больничной койки ноги в кедах, которые так и не снял. Рыжий почему-то думал, что он окажется холодным, почти ледяным. Он выглядит так, словно солнечного света годами не видел. На самом деле — теплый. Под ладонью, на чужую, твердую грудь уложенной, заполошно сердце колотится. И пальцы, эту ладонь накрывающие, тоже теплые. Осторожные. Почти невесомо касаются: неуловимо, как у фокусника, который создает иллюзию спокойствия, пока внутри все вдребезги истерикой крошит. Рыжий тянется ближе. Ближе, ближе. Еще ближе. Тыкается носом в шею, вдыхая так, словно собирается на всю оставшуюся жизнь дыхание задержать. Вздрагивает, когда Тянь резко поворачивается лицом к нему: обхватывает обеими руками, сжимает так, что теперь уже точно — не выдохнуть, гладит ладонью по затылку. — Когда вылет? — В десять утра. — Рыжий мягко головой вертит, прижимается губами к шее. — Спи. Я обещал, что не буду мешать. *** Черт его знает, зачем в больницах такие стулья, даже здесь — невозможно сидеть и не ерзать. Рыжий ерзает, старается на часы не смотреть, на него не смотреть. Всего ничего осталось: минут сорок до аэропорта — Чэн ездит быстро, полтора часа в самолете, еще час до дома. Вот там и… — Пообещай. Тянь молчит, скользит взглядом по рыжим волосам, губам, шее. Руку, повернутую ладонью вверх, протягивает медленно. Осторожно сжимает пальцы. Кивает: — Если я куда-нибудь соберусь, то открою рот и попрощаюсь нормально. И, кажется, не врет. Спокойно смотрит на Чэна, появившегося в палате, спокойно прощается. Рыжий так же спокойно кивает в ответ, спокойно садится в машину, в самолет, опять в машину. Все очень, очень спокойно. Все очень молча. Чэн пытаться заговорить перестал еще по дороге в аэропорт — понял, что бесполезно. В самолете перестал смотреть на Рыжего, отвернулся к иллюминатору и замер, не отрываясь, даже когда там ничего не осталось, кроме бело-серой мглы. Только выходя из здания аэропорта бесцветно сказал, что довезет до дома. Дождь опять. Тонкие ручьи по лобовому взлетают вверх. На дорогах пусто. В голове пусто. Рыжий неподвижно сидит еще пару секунд, когда Чэн останавливается возле его дома. Обернувшись, тянет с заднего сиденья рюкзак. Осматривает площадку и палисадник перед домом так, словно был здесь тысячу лет назад. Уже за ручку берется, когда понимает, что нужно хоть что-то сказать. — Спасибо. Чэн за спиной хмыкает, неожиданно зло спрашивает: — Ну как? Насмотрелся? Еще полетишь? Рыжий даже не оглядывается. Молча захлопывает дверь, не пытаясь понять, о чем он говорит. Пялится на мозаику плитки под ногами. Яркую зелень слева и справа от дорожки. Входную дверь. Забытую матерью соломенную шляпу, мокнущую под дождем. Вьюнок. Который успевает за весну вымахать в высоту, полыхнуть алым и навсегда погаснуть в начале осени. Который быстро, но ярко: навылет в душу, затмевая все вокруг. Рыжий дышит мелко, носом и пробует считать до десяти. Рыжего срывает на единице. Куст под руками взрывается ошметками листьев и алых лепестков. Колется, дерет кожу шипами, не желая сдаваться. Рыжий хватает сильнее, дергает, кусками выдирая стебли. На ладонях становится горячо и липко. И с лицом что-то не то: у Рыжего никак не получается сомкнуть губы. Их просто тянет в разные стороны, кривит странной болезненной судорогой. Говорить не получается. Не получается заорать на этот куст, на весь мир «Нет, блядь, нет, так, сука, не бывает, так нечестно». Чэн почему-то снова рядом: обхватывает со спины, давит поперек ребер, тащит назад, не замечает, когда локоть Рыжего врезается в грудь. Шипит что-то в ухо. Кажется, говорит, что хватит. Разворачивает, тыкает лицом в ключицы. Зачем-то по затылку гладит, за что-то вперемешку с матом прощения просит. Не отпускает, даже когда входная дверь хлопает и Джия застывает на крыльце, судорожно стягивая на груди полы домашнего халата. У Джии глаза огромные, смотрит непонимающе, прикрывая рот ладонью. Но собирается быстро: просит Чэна зайти в дом. Они говорят там о чем-то, едва слышно, за закрытой дверью. Его не трогают. Не мешают стоять перед распахнутым шкафом, уткнувшись лицом в чужую вещь и давиться чужим запахом. Уходит Чэн молча, попрощаться не заходит. Но больше не спрашивает, полетит ли он еще. Только номер и время рейса скидывает. Регулярно. Каждые выходные. В шкафу теперь всегда ждет заранее собранная сумка: пара чистых футболок, белье, зубная щетка. Зарядка на мобильном — всегда на максимуме, хоть и говорят только по ночам. У Рыжего теперь вся жизнь — обратный отсчет. Понедельник: пять, четыре, три, два, один — самолет, Тянь, способность дышать. Запах больницы, теплые руки, ночные перешептывания перед сном. Никогда — о важном, но Рыжий искренне не понимает, почему они не говорили раньше. С ним интересно говорить. Легко. Молчать тоже легко. Рыжий за лето узнает о нем все. Он ненавидит холод, но любит снег. Смотрел «Бойцовский клуб» двенадцать раз, но не против посмотреть еще раз, если вместе. Боится высоты. Умеет ласково прикасаться. Говорит во сне. Подъем его ноги идеально ложится в свод на стопе Рыжего. Рыжий не знает, как жил без этого раньше, но точно знает — больше не сможет. Еще Рыжий знает наизусть все больничное меню и полный список того, что ему нельзя. Точно знает, сколько ему можно гулять. Сидеть только в тени. Не переутомляться. Обязательно спать днем. В один из таких ярких солнечных дней они лениво тащатся по больничному парку, усаживаются прямо на траву под полюбившимся каштаном. Здесь, как обычно, никого нет, только птицы над головой звонко щебечут. Рыжий аккуратно открывает банку с диетическим мороженым, отлепляет от пластиковой крышки складную ложку — одну на двоих. Протягивает Тяню. — Здесь птицы настоящие? Тянь задумчиво слизывает с ложки холодное, вязкое, пачкающее губы сладостью. Глазами ведет вправо, осмысливая, едва заметно улыбается. — Ты думаешь, они тут создают демоверсию райских кущей для таких, как я? Чтобы привыкали? В глаза смотреть тяжело, поэтому Рыжий смотрит на губы: в самом уголке, слева, крошечная капля мороженого. — Ну, тебе-то точно не светит. — Голос почему-то срывается, совсем тихо и глухо звучит, пока Рыжий тянется к испачканным губам, вытирает и, не подумав, облизывает подушечку пальца. Замирает, когда на взгляд Тяня натыкается: растерянно-недоверчивый. И тогда Рыжий тянется еще раз: ладонью к чужой щеке, губами к губам. Целует мягко, медленно, едва касаясь. Отстраняется также медленно, по виску осторожно гладит, по скуле. Тянь смотрит тоскливо и больно. Осторожно облизывает губы. Потом еще раз. Нижнюю в рот втягивает, словно все оттенки вкуса прочувствовать пытается. Сохранить в памяти. Усмехается невесело: — Ого. Решил последнее желание умирающего исполнить? И Рыжий с готовностью кивает: — Ну да. Ты только ничего такого не подумай. Это исключительно из жалости. Правда. У Тяня от услышанного слегка приоткрывается рот. Обескураженно в лицо смотрит, даже не моргая. И Рыжий смотрит в ответ. Прямо и честно, не отворачиваясь. Не уклоняясь, когда теплая ладонь на затылок ложится, по коротко стриженным волосам проходится и тянет-тянет-тянет к себе. Чтобы уже долго, жадно и голодно. Чтобы жарко и искренне. Захлебываясь вдохами и пониманием. *** Чэн в аэропорту встречает, зачем-то решил сегодня домой сам отвезти. Они теперь не то чтобы друзья, но разговаривают. Чэн вообще не из тех, кто много говорит. Только по делу. Вот как сейчас. Очень сухо, без подробностей и сложных терминов пробивает дыру в груди и каждым словом ребра выламывает. Замолкает наконец-то, внимательно на дорогу смотрит. — Я просто хочу, чтобы ты понимал. Рыжий кивает, хотя понимает только одно: он сейчас завизжит. Он сейчас просто откроет рот и завизжит, как девчонка. Дышит мелко, как загнанный зверек, и никак не может заставить себя пошевелиться: хотя бы голову к Чэну повернуть. Вдох, вдох. Выдох. Вдох, вдох, вдох. — Ему же лучше. Чэн только руль крепче сжимает — сложный участок дороги. Еще раз, медленно, как бестолковому ребенку объясняет, что это ничего не значит. Это уже было. Как раз перед тем, что врачи называют ранним рецидивом. Ожидаемым. В котором они были уверены на всю сотку. Они и сейчас уверены. Только тогда планировалась повторная операция, а сейчас не планируется ничего. Клиника дорогая, хорошая, лучшая. Все можно купить. Кроме чудес. Рыжий злится все сильнее. Злится настолько, что уже не боится. Молчит, насколько хватает сил, а потом тихо спрашивает: — Нахрена ты мне это говоришь? У Чэна даже лицо не меняется, только желваки на щеках прыгают. И Рыжий взрывается, хлопая по панели ладонью, пиная коленом в бардачок, который распахивается, выплевывает какие-то документы и пачку сигарет на колени. — Каждый раз, блядь! Зачем, а? Чэна от этого вопля передергивает, встряхивает так, что даже от дороги отвлекается, голову поворачивает к Рыжему резко и так же орет в ответ: — Потому что я не знаю, что с тобой делать, когда все закончится. Выдыхает медленно, молчит долго, кивает на выпавшую сигаретную пачку: — Достань. Рыжий достает. Ему и себе. Кашляет после первой тяжки — давно не курил. Пялится на пролетающую мимо картинку. Выбрасывает сигарету в окно после второй — не лезет. Сглатывает тяжело. — Если. — Что? — Чэн на секунду снова лицом поворачивается. — Если все закончится. Не когда. Если. Рыжий теперь в чудеса верит. Потому что, если ты ни в бога, ни в черта — так почему бы, блядь, не в чудеса? *** Осень приходит резко: в один день хищно на город накидывается. Обдает все вокруг холодом, обгладывает еще зеленые листья с деревьев, швыряет их ветром по земле. Быстро. Словно и не было жаркого, удушливого лета. У Рыжего учебный год начинается, а у Тяня опять иголки да обследования. Последнего, самого важного, через две недели ждут. И, когда дожди поливать начинают, Тянь веселится в трубку, говорит, что он теперь что-то вроде кота Шредингера: может быть жив, а может быть мертв, но об этом пока никто не знает. Молчит потом долго, раздумывая. — Шань? И Рыжий непроизвольно прижимает трубку к уху сильнее — что-то важное. — Мне, наверно, не нужно это говорить. Я просто подумал, что… — И я тебя. На том конце — ошарашенное молчание, и Рыжий не знает, что еще нужно сказать, поэтому просто жмет на красную. Отправляет вслед сообщение, обещая прилететь на выходные и остаться до конца обследования. Не летит. Чэн, заехавший, чтобы в аэропорт ночью отвезти, смотрит на его краснющие глаза, горящее лицо и натертый нос, качает головой. Говорит — без вариантов. В таком состоянии его туда все-таки не пустят, даже если он, Чэн, пистолетом угрожать начнет. Спохватывается быстро, прочищает горло, косится на Джию, которая застывает с чайником в руках и глаза прикрывает: — Я этого не слышала. Чэн улетает один. Сам пишет Рыжему: говорит, что последнее пройдено, теперь результатов ждут. А Рыжий в чудеса все сильнее верит. Точно знает, что почувствует, если Тянь позвонит и скажет что-то вроде «тебе придется терпеть меня дальше». Рыжий почти видит его на школьном дворе. Закидывающим мяч в корзину. На собственной веранде со стаканом холодного чая в руке. В назначенный день Рыжий по школе перемещается, крепко зажав телефон в руке. Создает иллюзию контроля над ситуацией. Бесится от того, что и Тянь, и Чэн — оба молчат. Говорит себе, что это хорошо. Было бы плохо — уже бы сообщили. Или, возможно, просто какая-то задержка, и они пока сами не знают. Отмахивается от мысли, что не могут они не знать. Возможно, что-то перепроверяется, возможно, подбираются нужные слова, но они — знают. Кот или жив, или мертв. А Рыжий сейчас — это уже близко к парадоксу Вигнера: там, за тысячу километров, результат известен, только друзья пока не в курсе. Рыжий замирает, когда в телефон падает входящее от Тяня. Пытается вспомнить если уж не молитву, то хотя бы как дышать. Всматривается в короткое: «Приезжай». Лихорадочно набивает такое же короткое: «Когда рейс?» И ждет ответа, глядя, как медленно расплываются сначала символы на экране, а потом и сам экран. Пол под ногами. Мир. Потому что понимание, жуткое, необратимое, накрывает медленно, но очень жестко: за все время Тянь никогда, ни разу не просил его приехать сам. *** Говорят, сорви травинку — вздрогнет Вселенная. Херня все это. Не вздрогнет. Вселенной похуй на травинки. Весна в новом году выдалась ранняя, теплая. А лето опять будет удушливо-жаркое. Снова птицы на ветвях заливаются. Снова солнце светит, ярко-ярко, до рези в глазах. Все как прежде. Рыжий, не снимая перчаток, осторожно пот со лба вытирает, любуется проделанной работой. Он за эту весну успел полюбить палисадник. Он теперь часто здесь возится. Потому что здесь тихо, спокойно, солнечный свет и гамак в тени. Рыжий не то чтобы стал садоводом-любителем. Просто выходя однажды из дома, зацепился взглядом за небольшой росток, упорно пробивающийся сквозь прошлогодние мертвые стебли: Рыжий так и не убрал их осенью — не до того было. Он тогда постоял пару минут, недоверчиво рассматривая тонкий, но так жаждущий жизни побег. Прикрыл глаза. Ты как, Рыжий, в чудеса веришь? А потом присел на корточки, неловко скидывая рюкзак прямо на землю и пачкая руки, убрал прошлогодние стебли. Осторожно погладил пальцем первый завязывающийся листочек. Выдернул сорняки — не вздрогнет. Не вздрогнет, блядь. Куст к началу лета вымахал, почти до плеча достает. И раз в пару недель, вот как сегодня, Рыжий побеждает лень и дергает сорняки вокруг. Потому что — пусть живет. Потому что красивый. Потому что — быстро, но ярко, затмевая все вокруг. Мобильный в кармане тихо жужжит сообщением. От Джии: задерживается, просит не ждать ее к ужину. Оператор сообщает, что память переполнена. Рыжий не то чтобы хранит сообщения, просто руки не доходят вычистить. Хранит он только несколько. С прошлой осени оставшиеся. Не может он их стереть, поэтому и хранит. Их, да еще воспоминание как швырнуло тогда, приложило спиной о стену, и он просто стоял минут пять, согнувшись пополам и упираясь рукой в колено. А второй зажимая себе рот, потому что он странно, как-то совсем по-звериному хрипел. Входящие: «Приезжай» «Когда рейс» Входящие: «Вечером» Входящие: «В 6:30» Входящие: «К 11 буду дома, если без пробок» Рыжий тогда просто пошел. Все также зажимая ладонью рот, случайно цепляя кого-то плечами. Пешком. Три километра до его дома. Шаг. Шаг. Еще и еще. Остановиться, упереться рукой в стену. Вчитываться снова и снова. Убеждаться, что не померещилось. Десять раз лихорадочно ткнуть в кнопку вызова, прежде чем окончательно дойдет: абонент уже недоступен. Абонент где-то в облаках, в самолете. Летит домой. К нему. Рыжий явился на два часа раньше. Это если бы без пробок. Пробки были: Чэн, выйдя из машины, матерился как сапожник. Хотел подняться, но потом только глаза закатил. Вытащил из багажника дорожную сумку, повесил на плечо застывшего Рыжего: — Дальше сами. Уборку в квартире сделали, продукты в холодильнике. — Уже дверь водительскую открыл, но обернулся напоследок. — Рыжий, ему уставать нельзя. Не усердствуйте. Улыбнулся, глядя на вспыхнувшие скулы Рыжего и вытянутый средний палец Тяня, уже опускаясь на сиденье, лениво ответил тем же. Чэн теперь в их доме частый гость: заваливается без приглашения, когда Тяня найти не может, неизменно притаскивает шоколад для Джии, пьет с ней чай на веранде, тихо переговариваясь о чем-то и смотрит на них двоих нечитаемым, долгим взглядом. Сегодня, наверно, тоже явится. Потому что кое-кто развалился в гамаке и дрыхнет, наверняка, выключив звук на мобильном. Почти как раньше выглядит. Только волосы все еще короче, чем были, но Рыжему нравится: приятно покалывают, если пальцами зарываться. Спит чуть больше, чем раньше — отсыпается за прошлогоднюю бессонницу. Рыжему тоже нравится. Укрывать пледом. В лоб целовать невесомо — чтобы не разбудить. По ночам вновь появившийся под кожей рельеф языком вылизывать. И смотреть, как смешно босой ногой дергает, когда тонкий солнечный луч пробивается сквозь густую зелень и скользит по лицу. Рыжий улыбается, фыркает тихо от смеха, наблюдая, и возвращается к сорнякам. Говорят, сорви травинку — вздрогнет Вселенная. Не вздрогнет, херня все это. Вселенной похуй на травинки. Вселенная на мелочи не разменивается. Слишком занята тем, чтобы чудеса хоть изредка, но случались.