В тишине

У Тяня все в жизни правильно. Он повторяет себе это в те ночи, когда просыпается в холодном поту и с гулко колотящимся сердцем. Как мантру, как хорошо вызубренное целебное заклинание, как молитву. Дыши. Тебе не семнадцать, тебе двадцать семь, и все у тебя в жизни правильно. Поэтому, блядь, дыши. Это только кажется, что с головой накрыло и легкие вот-вот разорвутся, на самом деле — правильно, на самом деле — хорошо все. Отпустит на счет десять. И… …раз… два… три… девять… десять… сто. Дыхание выравнивается, и сердце начинает биться в обычном ритме: ровно и сильно. Глубокий вдох — и ты почти в реальности. А в ней у тебя огромный офис на самом верхнем этаже стеклянной высотки, безупречная деловая репутация и обручальное кольцо на пальце. Тянь прислушивается к мерному дыханию рядом, долго пялится невидящим взглядом в потолок, медленно крутит кружок металла на безымянном. Символ вечности, говорите. Проводит большим пальцем по ладони другой руки, там, где осталась ровная выпуклая полоска шрама — вот они, настоящие символы. Ни снять, ни выбросить, разве что с мясом выдрать. А тогда, в семнадцать, был уверен — без следа заживет, затянется. Тогда, в семнадцать, казалось, ты знаешь о жизни все, все понимаешь, все контролируешь. И все было ярко, жарко, всполохами. Без компромиссов. Тогда был уверен — пройдет, отпустит, — еще не понимая разницы между легким увлечением и чувством, от которого может сердце к хуям разорваться. Тянь переворачивается на бок, лицом к ночному городу и рыжим огням. Все тот же вид, все та же квартира. Она давно уже его, все-таки уговорил дядю продать, планомерно выклевывая мозг. Тот только диву давался — зачем она ему. Предлагал жить в ней и дальше просто так, не выкупая, посмотреть более интересные варианты в новостройках и неизменно отказывался. А однажды, когда Тянь в очередной раз завел привычную песню, и вовсе разозлился: — Да на кой она тебе? Ты там клад зарыл и не можешь вспомнить где? Что у тебя там? — Воспоминания. И добрый дядюшка сдался, даже продал существенно ниже рыночной стоимости. Возможно, потому, что надоели уже эти споры, возможно, потому, что понял, что это не просто упрямство и для него это правда важно. А как оно может быть неважно? Здесь началось то, что до сих пор не отпускает. Десять лет прошло, а держит крепко, намертво и иногда выворачивается на голову ночными кошмарами. Говорят, от кошмаров помогает молоко с медом перед сном. Вечерняя прогулка. Теплый душ. Наверное, так говорят те, кому не снится одно и то же на протяжении многих лет. Погулял, помылся, ебнул молочно-медовую дозу — и все хорошо, сладких снов, бейба. Не помогает. Хотя кошмары теперь снятся совсем редко, не то что в семнадцать, когда через ночь накрывало, до бессонницы, до темных кругов под глазами и жуткой головной боли. Тогда-то вообще ничего не помогало. Кроме него. Шань. Рыжий… Ему тогда тоже было семнадцать, и он ненавидел его — Тяня, весь мир, и немножко себя. Рыжий, который тогда думал, что Тянь звонит ему по ночам забавы ради, разбудить, выбесить, и закидывал в телефонную трубку такое количество мата, что никакой лопаты разгрести не хватит. Он тогда часто орал «Я ненавижу тебя» и, кажется, правда не понимал, что Тянь без этой фразы вообще засыпать разучился. Ненавидел, но постоянно искал глазами на школьном дворе, а натыкаясь взглядом, сжимал зубы и упрямо отворачивался. Они тогда часто дрались друг с другом, с азартом и нездоровым удовольствием. Подростки же. Но однажды Тянь подрался не с ним, а за него. А Рыжий потом вцепился в руку Тяня, зажимая рану на ладони своей рубашкой, и злобно шипел «Идиот, блядь, зачем, я бы сам справился», и просидел час под медкабинетом, пока накладывали швы, и лицо у него было белое-белое. Рыжий, который однажды среди ночи снял трубку и, вместо того чтобы орать, тихо спросил: — Что тебе снится? — Ты. Снится, что тебя нет. Он долго молчал тогда. Тянь даже думал, что связь прервалась и что, наверное, это к лучшему. А потом Рыжий ответил, и голос у него срывался: — Придурок. Я ненавижу тебя. И всегда буду. Спи. И это резануло до боли, отпечаталось еще одной меткой, уже не на коже — внутри, под ребрами. А потом оно все понеслось по восходящей, меняя их двоих и привычную реальность. От ссадин и синяков до осторожных ласковых прикосновений. От злобного «отъебись от меня» до робкого «хочешь, останусь сегодня?». От громкого крика до захлебывающегося шепота. От звонкого «руки убрал, придурок» до тихого, на всхлипе «не останавливайся». От ругани в трубку по ночам до долгих бесконечных разговоров перед сном. От «ненавижу тебя» до «я насовсем хочу остаться, слышишь?». Тогда казалось, любить сильнее уже невозможно. Тогда, в семнадцать, все было правильно. Сейчас тоже все правильно — по-другому и быть не могло. Офис на самом верхнем, репутация и кольцо на пальце. Все хорошо. А если случаются плохие дни, у Тяня есть чудодейственный способ с ними бороться, волшебная пилюлька от всего и сразу, это вам не медом с молоком закидываться. Он просто приезжает к нему. Потому что, ну господи, а куда ему еще ехать, когда хреново? Приезжает к черному входу одного из лучших ресторанов города, паркуется на одном и том же месте, с которого хорошо видно скамью на заднем дворе и на котором не видно его машину с этой самой скамьи. Он знает его расписание. Знает, что он обедает в одно и то же время. Хотя это и обедом-то не назовешь. Удивительное рядом: его заведение одно из самых лучших в городе, ресторанные критики захлебываются восторгом, все столики расписаны на пару месяцев вперед, а он на обед ест сэндвичи. Все такие же, как в школе, с салатом, помидорами и ветчиной, но непременно без сыра. Рыжий не любит сыр — Тянь знает. Тянь вообще знает о нем все. Не знает только, что сказал бы Рыжий, если бы узнал, что он иногда, в те дни, когда все с самого утра идет наперекосяк и лучше вообще не общаться с людьми, приезжает сюда и смотрит. Смотрит-смотрит-смотрит. Как долбаный сталкер. Впитывает. Приезжает после провалившейся важной сделки на работе, когда был в таком бешенстве, что по окончании переговоров швырнул телефон в стену, а никто из сотрудников до конца дня так и не решился зайти к нему в кабинет. Приезжает после грандиозного скандала с братом, который вдруг решил обсудить его семейную жизнь и выразил сомнения по поводу правильности выбора. Тогда чуть до драки не дошло, и они не разговаривали пару месяцев. Потому что — не надо. Не надо лезть. Уже не семнадцать. После безобразной ссоры дома, с криками и разбитой чашкой, когда ушел, громко хлопнув дверью, без предупреждения завалился к Цзяню с Чженси и провел полночи, методично накидываясь текилой на их кухне и чувствуя безмерную благодарность за то, что не задают вопросов. Явился утром в офис невыспавшийся и злой, кажется, сказал что-то грубое секретарше, еле-еле досидел до обеденного перерыва, залипая в уснувший ноутбук, и точно по расписанию сорвался к нему. Сидел в машине, смотрел и думал, что зря. Зря, блядь, бросил курить. У него все равно сейчас ебанет где-то там внутри, к западу от солнечного сплетения. Потому что Рыжий ел этот свой сэндвич, периодически вытирая рот костяшками пальцев. Рваный такой, дерганый мальчишеский жест, от которого тихо поехала крыша. И очень хотелось выйти из машины, рвануть туда, толкнуть изо всех сил ладонями в грудь и заорать во всю мощь легких: «Что ты со мной делаешь, зараза рыжая? Как ты это делаешь?» Почти собрался уже, правда. Но в этот момент Рыжий опять поднес руку к губам, и некстати выглянувшее солнце вдруг полыхнуло на полоске металла на безымянном. Рыжий, кажется, тоже заметил эту вспышку: пробежался по кольцу кончиками пальцев, улыбнулся своим мыслям и запрокинул голову, подставляя лицо солнцу. У Рыжего тоже все в жизни правильно. По-настоящему правильно. А Тянь тогда приложился пару раз затылком о подголовник, продышался и повернул ключ зажигания. Все, хватит. По дороге в офис купил коробку шоколада для секретарши, вручил, глядя щенячьими глазами, и поблагодарил, что терпит его. Потому что в правильной жизни приходится поступать правильно. Та только глаза закатила, бросив в спину, что от перепадов его настроения у нее случится диабет. А вечером, едва зайдя в квартиру, первое, что сказал: «Прости меня. Я мудак». Потому что в правильной жизни… А потом, ночью, трахался так, будто в последний раз, ловя губами чужие стоны и обливаясь потом. И перед закрытыми глазами огненной вспышкой проносился Рыжий, поглаживающий кольцо на пальце и запрокидывающий лицо к солнцу. И его сорвало тогда на сбивчивый, лихорадочный, захлебывающийся шепот: — Люблю тебя… я люблю тебя… и всегда буду. Такая вот счастливая правильная жизнь. В которой бывают плохие дни. И бывают плохие ночи, когда он просыпается в холодном поту, с гулко колотящимся сердцем и говорит себе: — Дыши. На самом деле все хорошо. Поэтому, блядь, дыши. И долго всматривается в ночной город за окном, чувствуя, что вряд ли сможет уснуть. Но у него и для таких случаев есть чудодейственная пилюлька. На ощупь шарит на прикроватной тумбочке телефон и, как только загорается экран, набирает клеймом в памяти выжженный номер. Рыжий не ответит, он знает. Потому что, ну что он совсем дебил, отвечать на такие вот его ночные звонки спустя десять лет. Рыжий не ответит, он знает. Это просто такой ритуал. Пилюлька от страшных снов и бессонницы. Иногда ведь можно, правда? Тянь даже гудков не ждет, возвращает телефон на место и закрывает глаза. Темноту за спиной разрывает аккордами. И Тянь прикусывает губу, вслушиваясь в знакомую мелодию и сонную возню рядом с ним. — Придурок. — Голос ото сна хриплый, ниже обычного, колючий, а прикосновение губ к шее — мягкое и теплое: — Я ненавижу тебя. И всегда буду. Спи. Тянь улыбается в темноту, сплетается пальцами, на которых одинаковые парные, и думает, что это хорошо — когда все в жизни правильно.