Шпионская сага. История семнадцатая. Хребет надежды

      — Мы сделали все, что могли… Вы сделали все, что могли…       — Почему вы прячете глаза?       Джоанна… Он подумал или позвал ее сквозь этот густой серый туман, затягивающий его куда-то назад?       — Мадам…       — Только не смейте мне говорить…       Джоанна, не слушай никого! Он отчаянно сопротивлялся той неведомой силе, что все дальше отдаляла его от ее голоса.       — Мадам Рокье… Ваш муж…       — Вы не знаете моего мужа!       Конечно, не знают! Ни его, ни ее! Руки, ноги, мысли все больше окутывались вязким болотом, но он вырывался, вслушиваясь в ее голос, цепляясь за него.       — Нам остается только ждать. Но с такой кровопотерей… только чудо…       — Чудеса рядом с нами, в нас самих. Пока мы верим в них!       — Я восхищаюсь вами, мадам Рокье, и вашим таким еще маленьким, но уже таки взрослым…       Вибрация воздуха, он не расслышал дальше.       — Прощу прощения, я еще зайду…       Удаляющиеся глухие шаги, хлопок. Но она осталась, он чувствовал ее, хотел позвать, протянуть руку. Но густеющий туман сковывал движения, парализовал, давил на горло. Сознание что-то ухватило, но тут же потеряло, полностью занятое борьбой с этой засасывающей его бездной. Но это было что-то важное, пронзившее словно удар молнии, словно вспышка света. Свет… Тусклый, но заметный. Идти на свет, тянуться к нему. Он должен вернуться! К ней, к детям! Словно по ступенькам он двигался по склизким валунам параллельности существования к невидимой стене, что отделяла его от жизни. Поскользнувшись, схватился за что-то, что, словно мыльный пузырь, лопнуло в его руке, закрыв дорогу чернильным пятном, которое растекалось в злорадно смеющуюся кляксу. Болото не отпускало…       — Сестра!       — Два кубика атропина.       — Не смей… Слышишь?       Слышу… Пошла вон! Он смахнул кляксу с пути. То поднимаясь, то скатываясь, падая и вставая… Назло и вопреки. Шел на голоса, чувствуя леденящий холод за спиной. Цепляясь за невидимые протянутые руки, слова и веру.       — Три кубика адреналина, подключаем ИВЛ!       Окунаясь в появляющиеся словно из ниоткуда водопады, придающие сил, поднимался, он снова и снова стряхивал с ног и рук болотные щупальца, тянущие назад, в черное и холодное царство смерти. Мерцающий впереди свет то становился ярче, то растворялся во мгле.       — Мне очень жаль, но если к утру…       — Нет! И даже не заикайтесь об этом!       Они готовы отдать его болоту. Они… но не Она. Сжать зубы, собрать последние силы. И бороться. Пока слышится монотонный писк, пока она держит его за руку, пока сознание улавливает ее:       — Не уходи. Не смей.       Поднять голову, упереться ногами, зацепиться руками за железные кольца дверей между ними, между светом и тьмой, между жизнью и смертью. Зацепиться и из последних сил развести в стороны.       И увидеть свет. Впереди. Позади. Сверху. Везде. Упасть и обрести покой. Ощутить ласковое прикосновение любви. Вдохнуть усталость, смешанную с радостью.

***

      Что-то теплое и мягкое окутывало тело, легкий ветерок коснулся лица.        «Уволюсь…» — услышал тихое в голове.        «Спасибо…» — сказал он ему, который сейчас, сидя на облачке, в очередной раз вытирал пот со лба и вопрошал, за что ему достался такой подопечный.       «Скоро будешь радоваться, что раньше был всего один, а теперь нагрузка подросла!» — смеясь, сказал ему кто-то, присаживаясь по соседству. — «Вон рядом лежит твоя выросшая головная боль. Считай, что это твое наследство. Привы…»       То есть рядом лежит? Не дослушав голоса в голове, Кристиан резко открыл глаза, повернулся и вздрогнул; забыв, откуда только что вернулся и где находится, попробовал встать. Некоторые из закрепленных проводов выскочили, но он даже не заметил этого. На соседней кровати у окна лежал Рон. Спокойное, но бледное лицо, мерно поднимающаяся грудь, закрепленная в руке капельница.       Откинув одеяло, Кристиан опустил ногу. Тут же пронзившая тело боль окончательно утвердила его — жив!       — С ума сошли! — в палату влетела медсестра, уверенно уложила его обратно, возвращая назад провода.       — Прошу вас, я должен…       — Вы должны лежать и выполнять распоряжения врача!       — Но мой…       — Вы только что с того света вернулись, вы хоть понимаете это?! — медсестра вздохнула, присела на стул у кровати. Проследив за взглядом Кристиана, смягчилась, улыбнулась. — Он просто спит. Ваш маленький герой…       Ничего не понимая, Кристиан лишь хватал ртом воздух. Обернувшись на звук упавшего стаканчика, увидел стоящую в дверях Джоанну. Кофе растекался у ее ног.       — Я попрошу убрать, — медсестра поднялась и, улыбаясь, вышла из палаты.       Ее губы на его лице, ее руки в его волосах, ее дыхание около щеки. Жив.       — Жив… — она улыбнулась, поймав его обращенный за ее спину взгляд, тоже обернулась. Рон пошевелился во сне, немного поменял положение и снова затих. Джоанна опять повернулась к нему. — Вообще-то, это запрещено, ему еще нет восемнадцати. Но разве можно его остановить, если он что-то решил?       — Вы потеряли почти сорок пять процентов крови, — Кристиан повернул голову на вошедшего в палату врача, — счет шел на минуты. Достать такое количество оперативно мы не могли, нужно было ждать из Гренобля.       Врач подошел, посмотрел на показания приборов, присел на край кровати. Кристиан все еще не мог обрести дар речи. Закравшееся подозрение было настолько безумным, что казалось ему плодом его только что вернувшегося из плена смерти воображения.       — Это действительно запрещено, — врач посмотрел на Кристиана, перевел взгляд на спящего Рона, — но ваш сын был не просто настойчив. Он сказал, что, если мы не разрешим ему, он подаст на нас в суд. За убийство.       — Чье? — пробормотал Кристиан, голос хрипло задрожал.       — Ваше… — пожал плечами врач. — Ваша жена, — он посмотрел на Джоанну, — не стала возражать, и мы пошли против правил. Но это того стоило.       — Погодите… — Кристиан покачал головой, — вы хотите сказать, что Рон…       — Ваш сын стал вашим донором. Вы живы благодаря ему.       Кристиан шумно выдохнул и откинулся на подушку; закрыв глаза, долго молчал. Врач и Джоанна терпеливо ждали. Она протянула руку и сжала его ладонь в своей. Он понимал, что Рон не мог поступить иначе, она понимала, что он это понимает. Но осознание того, что тот, кому ты когда-то подарил жизнь, теперь подарил ее тебе, переворачивало мир Кристиана с ног на голову, заставляя совсем иначе посмотреть на сына и на их отношения. Они и раньше-то были близки, а теперь…       Услышав шорох от окна, Кристиан открыл глаза.       Ночь у кровати его шестимесячного, сраженного гриппом, с температурой под сорок. Стук в дверь квартиры Жана. Десять штрафов за превышение, благо ночной Париж относительно свободен.       Вечер после возвращения из Румынии. Самая большая мечта не принять душ, не выспаться, а вот так сидеть и обнимать его, девятилетнего, впервые узнавшего, чем занимается его отец.       День, когда он вернулся из Пакистана. Повисший на его шее сын. И выше неба, больше жизни и сильнее боли любовь к нему, верившему и знавшему, что он вернется.       Утро. Сегодняшнее утро. И его глаза напротив. Улыбаются.       Не отводя взгляда, вынув катетер капельницы, Рон слез с кровати, под молчаливые взгляды врача и Джоанны, немного пошатываясь, подошел и забрался к нему на кровать. И словно вернувшись на много лет назад, маленькие ручонки обнимают его за шею, а губы шепчут в ухо: «Я люблю тебя, папа…»       И это то, ради чего стоит жить.       — Знаешь, — Рон приподнял голову и посмотрел на него, — а у них по бокам огромные такие клыки. И они оказались гораздо больше, чем те, что в зоопарке. Я все боялся, что снегоход не снесет его.       Кристиан сначала нахмурился, потом, усмехнувшись, покачал головой. Джоанна прикусила губу, обреченно выдохнув. Врач просто развел руками и вышел из палаты.        «Если и девчонки такими же вырастут, точно уволюсь…»        «Да ладно тебе! Надо во всем искать плюсы…»        «Это какие же? Ты посмотри на меня! Думаешь, на солнце выгорели? Это седина. Се-ди-на!»        «А что, тебе идет…»        «Стой. А, ну стой говорю!.....»       Голоса в голове постепенно удалялись, но Кристиан уже давно слушал не их, а Рона, который, запинаясь, взволнованно рассказывал. Как сначала попробовал спрятаться в багажнике машины Макса, а когда понял, что не помещается, едва успел перебраться на заднее сиденье. Как просил падающую звезду вернуть их. Как вглядывался в снежную гладь, а потом бежал по ней и чуть не задохнулся счастьем, когда не увидел их в самолете и понял — живы. Как бежал к маме, как дрожало сердце, пока слушал ее разговор с Максом. Как метель потом била в лицо, а он жалел лишь о том, что уже выжал максимум возможного из своего снегохода.       Сумерки проникли в палату. Рон лежал на кровати Кристиана, уткнувшись в его плечо, и спал. Джоанна сначала сидела с другой стороны, то поправляя подушку, то поглаживая волосы. В какой-то момент задумавшийся Кристиан понял, что она подозрительно затихла. Повернув голову, улыбнулся. Она лежала, положив голову на второе его плечо, и тоже спала. Кристиан осторожно приобнял ее за плечо и закрыл глаза.        «Спасибо…»        «Могу я тебя попросить?» — после долгого молчания буркнул голос в голове. Кристиан кивнул. — «Ты не мог бы вляпываться в истории чуть пореже?»       — Я постараюсь… — прошептал Кристиан.       Голос обреченно вздохнул:        «Глупый был вопрос… Ладно, пойду звезду помою и спать уложу. Она тоже постаралась…»

***

      — Слушайте…       Макс оторвался от иллюминатора и повернулся к Кристиану и Рону. Небольшой военный самолет только что взлетел с аэродрома Анси и взял курс на Париж. Джоанна пошла за пледом для Кристиана. Чтобы сохранить больницу в целости и сохранности, врачам пришлось отпустить его на все четыре стороны, а с Джоанны взять клятвенное обещание, что в Париже он пройдет до конца курс реабилитации, чтобы восстановить ногу. Сжимая зубы, прихрамывая, Кристиан передвигался сам, решительно настроенный в кратчайшие сроки отказаться от вынужденной опоры в лице трости, на которую согласился лишь после слов Одри, что он будет хромать всю жизнь, если на время восстановления не будет беречь ногу и дозировать нагрузку.       — Вы не могли бы вляпываться в истории чуть пореже? — Макс посмотрел на Кристиана и прижавшегося к нему Рона Макс.       — Глупый вопрос… — улыбнулся Кристиан.       — Согласен! — засмеялся Макс и снова посмотрел в иллюминатор.       Улыбаясь, он смотрел на пролетающую под фюзеляжем дорогу, ту самую, на которой они с Оливье знатно развлеклись, с двух сторон зажав снегоход с браконьерами, и кружились вокруг них, поднимая столбы снега, пока не превратили их вместе с машиной в сугроб.        «Нехорошо брать чужое…» — Макс выудил из кармана черноволосого то, что блеснуло тогда у хижины. Предчувствие не обмануло, Макс сразу узнал часы Кристиана и их с Джоанной обручальные кольца. Сжав их в руке, он молча наблюдал, как полиция упаковывает обоих браконьеров. Фамилия Рокье в очередной раз подтвердила, что она не просто фамилия, а приговор. Для всех, кто сталкивается с ее обладателями, она меняет жизнь раз и навсегда. Но Макс, положа руку на сердце, признавал, что ни разу не пожалел о том, как она изменила его жизнь.       — Держи, — вытащив из кармана, Макс протянул Кристиану небольшой холщовый мешочек, открыв который, тот лишь выдохнул и молча посмотрел на него.       — Мы постараемся, — Кристиан обнял подошедшую Джоанну, еще крепче прижал к себе Рона.       — Сказочник… — улыбнулся Макс и надвинул на глаза очки. До Парижа есть время подремать.