Боже, храни Америку!

И земля не сойдёт со своей орбиты, Не изменится мир и не станет проще. Убиваешь ли ты, или сам убитый Смотришь в небо и ищешь слова короче. Ничего не изменит твой долг и выбор, И куда не беги, все дороги к морю Возвращают вновь под прицел ошибок, Выбивают в час по одной опоре. И земля не станет стоять на месте. Проебался сам — не ищи виновных, А взвести курок — мало сил и чести. Только от чего сердце бьётся ровно.

— Командир, — Баки вскинул голову, вглядываясь в сумеречную темноту коридора, всё ещё надеясь увидеть там того, кто пропал с концами чуть больше полугода назад, однажды просто не вернувшись в их общий дом. Он бы и рад сказать, что не может принять, осуждает такой поступок Брока — это странное, почти паническое бегство без вещей и денег, с одними документами и небольшой походной сумкой, но понимал, потому что помнил отчаянную тоску в глазах того, кто и унывать-то, похоже, никогда не умел, всегда скалился, подъёбывал, жмурил звериные жёлтые глазищи. И у Баки не получалось себя не корить, что не почувствовал, не понял, когда этот стойкий насмешливый человек надломился настолько, что бросил всё, пропал так, что не найти. Уж что-что, а прятаться, заметать и путать следы Командир умел всегда. Стив устало упал на диван, приваливаясь тяжёлой головой к плечу. Ему нравилось встречать Стива, нравилась эта домашняя нега, расслабленность, когда монолитный Капитан Америка отпускал себя, будто в прихожей стягивал прочные латы нравственной ответственности перед всем миром, становясь привычным, мягким, отзывчивым к ласкам, совсем как в сороковые. Баки нравилось ждать, беспокойно поглядывая в окно, теребить в руках телефонную трубку, нравилось прислушиваться к переругивающимся Стиву и Командиру, если им случалось возвращаться вместе. Нравилось ощущать сопричастность к хорошему правильному слову — семья. Хоть и Брок не подпускал больше к себе, не позволял касаться даже вскользь, рвался в бой, будто в последний раз, разгребая чужое дерьмо своими руками, чтобы восстановить для Баки доброе имя и снять хоть немного из навалившихся на Кэпа проблем. — Кто тебя так? — спросил Баки, ткнувшись носом в светлые непривычно лохматые волосы, зажмурился, вдыхая знакомый до последней нотки тёплый родной запах его Стива. Сколько бы десятилетий ни прошло, сколько бы ни сменилось эпох, Стиви пах одинаково мягко и тепло: солнцем, нагретым песком, немного календулой и какой-то сладкой выпечкой. — Старк, — выдохнул Стив, сползая на колени, устроился удобнее, подставляя гудящую целый день голову тихо хмыкнувшему Баки. Глухая ярость окатила с ног до головы, сконцентрировавшись где-то в глотке колючим неприятным клубком, но Баки тряхнул головой, напоминая себе, что нельзя пойти и придушить зарвавшегося щёголя только потому, что он настолько сильно похож на пройдоху отца, норовившего залезть к Роджерсу в штаны при любой удобной возможности, оправдываясь исследовательским интересом и стремлением изучить всё новое. Но, словив в тёмном переулке пиздюлей от кого-то подозрительно похожего на лучшего друга Капитана Америки Джеймса Бьюкенена Барнса, поумерил пыл и в конце концов отвалил в сторону, больше особо не попадаясь на глаза. — И что этому пидору от тебя надо? Снова за жопу норовил полапать? — Баки, — как-то бесцветно укорил Стив, не открывая глаз, но и особо не отпираясь, лишь потёрся щекой о бедро. — Что Баки? Он бы тебя трахнул, если бы не боялся остаться без яиц. Но, видимо, пора напомнить уроду, чей ты, — совсем по-броковски оскалился Барнс, массируя большим пальцем живой руки разомлевшего Стива за ухом. — Пользуется, сука, моим отпуском и временным отсутствием Командира. — Язык, Баки. — Скоро пригодится мне вылизать тебя всего, — хмыкнул в ответ, снова подняв взгляд на монитор ноутбука с запущенной программой распознавания лиц. — Скоро? — заинтересованно открыл один глаз Стив. — Сначала душ и жрать. Я уже поставил разогреваться рагу. Стив тяжело поднялся, потянулся, расправляя плечи, окинул долгим взглядом явно зависшего у компа Барнса и, хмыкнув, швырнул в него футболку. Но, получив в ответ лишь выставленный вперёд средний палец, закатил глаза и поплёлся в ванную в одиночестве приводить себя в порядок. Баки отчасти хотелось на всё плюнуть, выключить компьютер и отправиться вслед за любовником, чтобы вжать того грудью в кафельную плитку и напомнить, чей он, вытрахать последние мысли и сомнения. Жаль, Стив не Брок, с которого засосы и отпечатки зубов могли не сходить неделями, радуя не слишком тактичных, но быстро обучившихся держать язык за зубами бойцов СТРАЙКа. Но вроде бы в поисках совсем охреневшего мудака Брока Рамлоу наметился какой-никакой прогресс, его засекли где-то в Куинсе и тут же потеряли. Ели молча, Стив то и дело косился на не отрывающего от монитора взгляда Баки, бездумно закидывающего в рот еду, не чувствуя вкуса, совершенно не обращающего ни на что внимания, хотя он точно чувствовал обеспокоенный взгляд. В голове мутилось от недосыпа и огромного количества совершенно ненужной информации, что удалось нарыть, но Брок каждый раз ускользал, будто почувствовав, что вот-вот и его настигнет возмездие в виде разгневанных бывших любовников. — У тебя как? — Стив, отправив посуду в посудомоечную машину, подошёл совсем бесшумно, прижался, обнимая со спины, ткнулся носом в шею у самого плеча, опаляя кожу горячим дыханием. — Есть успехи? — Какой там, этот мудак всегда умел заметать следы. Вот скажи, — Баки достал из кармана простую чёрную «зиппо», оставленную Броком в прихожей на столике рядом с ключами, явно забытую, чиркнул колёсиком, высекая искры. — Чего ему не хватало? Он же трахал тебя ещё до всего этого. Ко мне яйца подкатывал, чуть ли не с ложечки после обнуления и разморозки кормил, таскал на себе, слюни-сопли вытирал и смотрел так, что даже у невменяемого меня вставало каменно. И вот мы оба здесь, разом, еби не хочу, а он подчистил всё, что смог, и свалил, будто сразу на тот свет собрался. Не понимаю я, Стиви. Баки зажмурился, согреваясь долгожданным теплом, и пусть в душе всё ещё царил раздрай, тянуло холодом от непонимания и лёгкого разочарования, прямо сейчас он устал думать, лишь откинул голову назад, зажмурился, отпуская себя. Новая старая жизнь началась с пиздеца. Зимним было проще: выполняешь задания, как приказывали, — молодец. Тёплый взгляд желтых глаз, кривая улыбка только для него, едва ощутимое касание как награда, и странно знакомый запах солнца, горячего песка вперемешку с миртом и порохом. А сейчас, когда ожил, вспомнил, что такое чувствовать, любить, хотеть, вспомнил Стива и свою всепоглощающую зависимость от него, когда наконец-то смог бы адекватно ответить Командиру, всё развернулось задом наперёд. И они снова в недоумении не знают, куда приткнуться, не понимают, что сделали не так. Будто одно целое, правильное, раскололи на три ровных части и две из них упорно пытаются склеить, недоумевая, почему же не выходит. — Пойдём спать, Бак. Может, он просто не хочет, чтобы именно мы его нашли, — прижавшись губами к изрезанному шрамами плечу, прошептал Стив. — Ясное дело, мелкий. Но кто его спрашивал-то? Баки ещё долго лежал без сна, смотрел в потолок и думал-думал-думал, прикидывал и так, и эдак, что скажет Командиру, когда найдёт его. И по всему выходило, что банально даст в наглую рожу, закинет на плечо и унесёт к хуям, как когда-то сам Брок упёр Зимнего прямо из-под носа у Пирса и банально впихнул его полубессознательное тело прямо в руки Стива, как глянул зло и как-то немного отчаянно, сплюнул под ноги и захлопнул заднюю дверь монстра, по ошибке именуемого автомобилем. Как гнал, нарушая все мыслимые правила, гортанно рычал, кому-то показывая средний палец, и потом сидел без возможности отдышаться, привести мысли в относительный порядок, сидел молча, уткнувшись лбом в скрещённые на руле руки. — В дом, Роджерс! Блядь, бегом я сказал. Помнил, как он точно так же выводил своих бойцов из всей этой истории с как можно меньшими потерями, как лаялся с Фьюри, Старком, вообще всем ёбаным миром, как шарахался от пытавшегося хоть как-то его отблагодарить Стива и обречённо вздыхал, находя под утро под боком его, Баки, который ни черта не понимал и привычно жался к Командиру, как к последней константе. Что было, когда Баки начал вспоминать, осознавать себя сначала Джеймсом Барнсом, потом уже Баки, как потянулся к Стиву, иногда оглядываясь на Командира, и только сейчас осознал, что именно тогда и стали блекнуть жёлтые глаза, вокруг губ ломкими линиями залегли морщины. Брок начал подолгу пропадать на Базе, влезать в одно дерьмо за другим и слишком много и часто пить, когда один, когда в компании кого-то из своих ребят. Баки покосился на спящего без задних ног Стива. Всё-таки они оба выросли, сильно изменились — перемолотые войной, исправленные, улучшенные сыворотками настолько, что им стало мало друг друга и стало невозможно существовать на одной щемящей нежности, лишь иногда касаясь почти невинно, потому что Баки помнил всё, что было «до». Брок будил в обоих всё самое тёмное, горячее, страстное, то, о чём было страшно и странно признаваться другу, нежно любимому с раннего детства. Хотя и тогда они тянулись друг к другу, переплетая пальцы, касаясь коленями, могли часами сидеть, будто подзаряжаясь друг от друга, несмело ласкаясь, целуя дрожащие доверчиво подставленные губы. Баки сглотнул. Тогда это было верхом бесстыдства, грязным извращением, недозволенным и порочным, и от этого лишь сильнее вскипала кровь, бросая их в объятия друг друга, а сейчас стало мало жара, мало нежности. — В глаза, Солдат, смотри только мне в глаза, — хриплый, знакомый до невозможности шёпот прошёлся по нервным окончаниям, вырывая, вытягивая из мутных воспоминаний. Баки дёрнулся, открыл глаза, силясь проморгаться, и тут же зажмурился снова. Слишком много холодного, льющегося, казалось, отовсюду света, ослепительно белого кафеля. Невозможно яркий свет резал по глазам, настойчиво пробирался под веки. В голове было гулко и как-то привычно пусто, ни мыслей, ни ощущений, только непонятная жажда, жадное голодное ожидание приказа, чёткости, цели. — Агент, полный отчёт! — слишком мягкий неприятно глубокий голос, как пощёчина, после хриплого, самого верного, того единственного, имеющего право приказывать. — Агент? Зимний открыл глаза, будто щелчком запуская программу имени себя, погребая под собой Баки Барнса, не давая двинуться с места. Он смотрел прямо перед собой на человека в дорогом костюме, приторно, неправильно пахнущего сладким парфюмом, сбивающим нюх, мешающим активации. — Отчёт, Агент! Ты меня слышишь? — пальцы сомкнулись на подбородке, подбрасывая вверх голову, первый заглянул в глаза, выискивая там что-то. — Рамлоу, какого чёрта? — Что Рамлоу? — огрызнулся тот другой, тёмный, пахнуший миртом и сигаретным дымом, правильный, свой, тот кому… можно. — В пизду Рамлоу! Настоебенило, сэр! Вы снова его обнулили, перетряхнули мозг мальчишки и чего-то требуете. Сколько там этого мозга осталось? Сколько мне ещё собирать его по частям после того, как вам «не понравилось, как ёбаный Агент на меня посмотрел»! Ещё раз повторяю, если вам поебать на его функциональность, то и с меня не требуйте. Я не хуев волшебник и не мозгоправ. — Вы забываетесь, — прошипел первый, гневно сузив глаза. Зимний без раздумий, на чётко выработанном рефлексе, поднялся одним слитным движением, выступил вперёд, задвигая «своего» за спину, отвёл левую руку в сторону, выставив живую вперёд. Чуть пригнулся, готовый к обороне. И всё это за миг, одно невероятно долгое для Зимнего мгновение смотря в растерянные блёклые глаза первого, кожей, обострившимся чувством опасности ощущая: «свой» доволен, скалится. — Рамлоу, какого чёрта! — холодно отчеканил первый, нахмурился, чуть поворачивая голову влево, где стояли другие, пахнущие порохом и злостью, готовые вскинуть автоматы и выпустить больно жалящую очередь. — Солдат, — тёплая ладонь коснулась живота, заставляя мышцы рефлекторно сократиться. — Отставить. — Есть отставить, Командир… командир… — стон, на выдохе, отчаянный, болезненный. — В глаза, Солдат, смотри только мне в глаза… — он силился обернуться, вырваться, выполнить приказ, но не мог шевельнуться, только шёпот хриплый, нужный, до мурашек по коже, мерзкого вкуса хлорки на губах, шёпот, разбивающийся другим почти криком. — Баки… Баки, очнись! Баки вздрогнул всем телом, рванулся из чужих рук, правильно-неверных, не тех, что не давали обычно соскользнуть в пучину ледяной темноты, не позволяли вечно падать, раздираемому колючими злыми ветрами, слыша крик того, чьё сердце бьётся намного громче его собственного. — Командир, — прошептал Баки, падая с кровати. Стиву не нравились его кошмары, то, что он молча уходил на кухню, забирался на подоконник открытого при любой погоде окна и курил, пока за ним не приходил смурной со сна Брок и не возвращал Баки в постель к Стиву, чтобы наутро снова обнаружить в своей. Только сейчас не к кому было идти. — Баки. — Не надо, мелкий, я сейчас, — он поднялся и побрёл, пошатываясь, на кухню. Тогда кошмары почти отступили, позволили расслабиться, засыпать и просыпаться под боком у Стива и не бегать ночами в поисках утешения к Броку, никогда ничего не спрашивающему. — Ложись, чего встал, — вздох и отброшенное одеяло, сильные руки на плечах, спине и мерные удары сердца под ухом. Со Стивом было хорошо и правильно, со Стивом вспоминалось беззаботное прошлое, беготня наперегонки до булочной, запах самой ароматной на свете сдобы, искрящееся самое настоящее счастье, когда можешь сцеловывать сахарную пудру с любимых губ, жмуриться и всегда стоять за плечом. Тогда во взгляде Стива не было той тоски, что поселилась сейчас, без возможности вытравить её, не было вины, накрывающей с головой, стоило ему только взглянуть на отполированный металл протеза. Тогда он не затыкал собой все дыры на свете в попытке оправдаться за что-то, выслужиться перед судьбой за шанс снова быть вместе. И эти приторные новые грани Стива, знакомого до маленьких родинок вдоль позвоночника, томных выдохов в подушку, подёрнутых мутной плёнкой удовольствия невозможно синих глаз горчили на губах, не позволяя наполниться Стивом как раньше, до краёв. С Броком было просто и понятно, он возвышался ориентиром, константой, верной направляющей. Всегда предельно собранный, насмешливо ухмыляющийся, но не жалеющий, не дающий упасть, размякнуть, отвешивающий под рёбра за любой проёб, поднимающий. Надёжный, такой же, как и Стив, нужный. Они для Баки были как две стороны одной медали, одновременно оба и прошлым, и настоящим. И без кого-то одного мир странно накренялся, перекашивал, шёл трещинами. Что к Броку чувствовал сам Стив, Баки никогда не спрашивал, хотя и видел тоску в глазах Командира, когда он смотрел на кого-то одного из них, хотя чувствовал недосказанность и замечал, как иногда Стив тянулся к Броку, останавливая движение в самый последний момент, растерянно оглядываясь на него, Баки. Помнил, как Стив схватился за голову, как сорвался из дома в ЩИТ трясти Романов, Роллинза, кого угодно, лишь бы найти. Вернуть. — Баки, пойдём уже, сколько можно? — Не могу, мелкий, пока он там, пока мы без него, — Баки схватился за голову, с силой дёрнул себя за волосы. — Почему этот уёбок молчал? Почему мы с ним не поговорили? Тоже мне, встретились два одиночества, разом вышвырнули его на обочину, зациклились на узнавании. Вот он и ушёл, не дожидаясь неловких пауз, мерзких разговоров. Не нужен? Ок. В этом же всем Командир. Нахуй рефлексию! Бесит! Стив молчал, бездумно водил ладонью по шее Баки, массируя затылок. О чём он думал, Баки даже представлять не хотелось, слишком хорошо он знал, какие демоны жили в голове его Капитана. Как он любил накручивать сам себя, присваивая все грехи мира. — Ничего, найдём, Стиви. От меня ещё никто так просто не уходил. И, кажется, — Баки бросил взгляд на мигающий сообщением открытый ноутбук, — что-то есть. Погоди. Баки спрыгнул с подоконника и, удобно устроившись на столешнице, развернул все окна разом. — Некто Фрэнк Салли звонил вчера посреди ночи Роллинзу и в течение пяти минут матом полоскал тому мозги за проёбы СТРАЙКа на последнем задании. Это когда на меня стена упала, помнишь? — Такое забудешь, — хмыкнул Роджерс, выводя на бедре Баки одному ему понятные узоры. — Думаешь, он? — А кому мы нужны ещё, а? — Полгода тишины и вдруг… — Видимо, надо было раньше подставиться, глядишь, и сам нарисовался бы.