Боже, храни Америку!

Баки привычно сидел на непривычно узком подоконнике, подтянув ноги к груди, и молча наблюдал странные танцы этих двоих, расшаркивания, случайные взгляды, нервные движения и как бы случайные прикосновения. Стив молчал, смотрел прямо, будто не на любовника, а на пособие в анатомическом театре, будто бы разбирал по косточкам, пережёвывал, стараясь нащупать то самое, что с таким упорством прятал Брок, закрываясь от всех и вся панцирями из сарказма, кривых ухмылок и непробиваемого мудачизма. — Дыру протрёшь, — не оборачиваясь, фыркнул Брок, разливая кофе по кружкам, привычно добавляя в одну молоко и три ложки сахара, а в другую всыпая горстью молотый кардамон, который сам терпеть не мог, но зачем-то купил и в этот дом, где этих двоих не должно было быть по определению. — Потерпишь, — нахмурился Стив, сложив руки на груди и прожигая спину Брока взглядом Капитан-всё-о-тебе-знает-жалкий-смерд. — Тебе в морду дать мало за такие выкрутасы, так что заткнись, пока я не решил, что и как. — Так дай, — оскалился Брок. — Что себя ограничивать? — Не истери, Командир, — Баки не поднялся с места, не кинулся разнимать, как сделал бы это ещё полгода назад, он прекрасно понимал, пока они не поговорят, не дадут показательно в рожу друг другу, ничего не изменится, лучше и легче не станет никому из них. И не собирался облегчать им задачу. — Вот что это было, Брок? Тебе плохо было с нами? — С вами? — Баки весь подобрался. Он прекрасно знал эти интонации, свистящий шёпот и опасно блеснувшие глаза командира, как и знал, что зауэр тот никогда не оставлял дома. — А не пойти ли тебе нахуй строевым шагом, Капитан? — Ты хотя бы должен был объясниться! — Стив гневно насупил брови, становясь самим собой, но версией для работы, когда он мог одним взглядом стены пробивать, размазывать неугодных ЩИТу по полу ровным слоем, но Брок и ухом не повёл, лишь нервно дёрнул уголком рта и отвернулся, подхватывая свою кружку с кофе. — С хуя ли я тебе что-то должен, Кэп? Баки хотелось глаза закатить. Эти два барана упёрлись, а значит, скоро прилетит всем, и не слабо. Он слишком хорошо знал Стива, несгибаемого, уверенного в своей правоте, непоколебимого. Если уж что вступало в голову его Капитана, никаким молотом не выбьешь, а уж когда оно касалось личного, всё, сушите вёсла, Роджерс глох, тупел и начинал бить копытом, пока не становилось по его. С Броком и того сложнее было. Не замечен был Командир в сношениях с этим самым «личным», пока со всего размаху не вмазался сначала в Кэпа, а потом и Зимнего Солдата, пока не плюнул на свои же убеждения. Он не умел и не любил выставлять напоказ свои эмоции, привыкнув решать проблемы сам и так, чтобы больше ни у кого не оставалось вопросов. — Рапорт об отставке я ещё тогда подал, так что свободен, как ветер, — Брок сделал глоток и отсалютовал кружкой. — Что ещё тебе надо? — Вот чего ты такой сложный, Командир? — подал голос Баки. — Если что-то не устраивало, мог бы сказать? Брок выхлебал горячий кофе в два глотка, сглотнул, не глядя на них, не поднимая глаз, явно пытаясь перетерпеть волну удушливого гнева, слишком ощутимо прокатывающуюся по всему телу, сотрясая его крупной дрожью, хлопнул ладонями по столу и, развернувшись на пятках, вышел с кухни. Тяжело ступая, поднялся по лестнице наверх и с громким хлопком закрыл дверь спальни. — Сбежал, — хмыкнул Стив, заглядывая в свою кружку, будто бы все ответы можно было бы разглядеть на дне, в чернильно-чёрном ароматном напитке. — Хули мне от вас, уродов, бегать, — Брок умел передвигаться бесшумно, появляться за спиной, хищно сверкнув звериным оскалом, одним движением остро отточенного клинка перерезая горло неудачнику, оказавшемуся у него на пути, умел заставать врасплох. Баки мог бы на чем угодно поклясться, что Командир не спустится, запрётся наверху с очередной бутылкой и представит, что снова дома один и нет на кухне двух раздражающих факторов. И сейчас смотрел на Брока, одетого лишь в мягкие домашние штаны, ту самую футболку, оставленную на кровати, босой, лохматый и до невозможного родной, такой, каким он бывал по утрам только в их доме, расслабляясь, отпуская себя. — Так чего приперлись? — и снова злой прищур желтых глаз метко взрезал кожу в самом болезненном месте, впуская в кровь несколько капель яда, заставил сердце предательски пропустить удар. — Или мне стоило официальную вам бумагу прислать с требованием развода? — губы кривятся в усмешке. — Так мы вроде свободные люди. У вас своя жизнь, у меня вон тоже всё сложилось. Баки хотелось рассмеяться, сказать, что знал он эту жизнь, видел сквозь окуляры бинокля попытку, если не быть, то казаться как все, тоску в желтых глазах, скорбном изломе раньше вечно усмехавшихся губ, в густой щетине с едва заметными каплями седины, которых не было какие-то полгода назад. — Я думал, нас связывало что-то большее, — Стив склонил голову, поджав губы, готовый к очередной отповеди, но Брок не дал и рта ему раскрыть, взревел, кинулся вперёд, занося кулак для удара, мечтающий размозжить дурную голову суперсолдата о бежевый кафель кухни, украсить его алыми брызгами крови, отомстить за невозможность приблизиться, коснуться, как тогда раньше, до Зимнего, когда они принадлежали только друг другу, и память о любовнике из прошлого века немного горчила на языке, но не отравляла, не выжигала клейма недоверия. Когда Брок готовил пути отхода, тщательно уничтожая все, что связывало его с Гидрой, потому что был Стив. Отомстить не Стиву, не Баки Барнсу, Зимнему Солдату — марионетке Пирса, а самому себе. Баки слишком хорошо знал своего последнего хэндлера, знал, что влез ему под кожу, пробрался в самое нутро, знал, что Брок не бросил бы его в любом случае, но вот так выводить под прицелом десятка стволов, игнорируя собственный план, не стал бы. Но вывел, потому что Стив. Баки сам не заметил, как сорвался с места, как птицей слетел с подоконника, путаясь в собственных ногах, роняя чашку на пол, как оказался между Стивом и кулаком Брока. — Сука ты, Баки Барнс, — хрипло прошептал Брок, успевший остановиться в последнее мгновение, лишь слегка коснувшись костяшками скулы Зимнего. — Урод злоебучий, оба вы уроды. Суперы хреновы, свалились мне на голову, влезли везде, где можно, — Брок отступил на пару шагов, глянул тоскливо, как можно тосковать только по мертвецам, по тем, кого больше не будет в твоей жизни, отчаянно, голодно. — Что же вы всё лезете, суки, в мою жизнь? Сдохнуть не даёте? Мало того что в сны лезете, так и тут достали. Я вам личную жизнь устроил? Вот и отъебитесь. Баки усмехнулся, вдохнул глубоко, сжимая зубы, стараясь загнать поглубже рвущийся из груди искрящийся счастливый смех. Вот он, Брок, устало отмахнулся, присел, собирая осколки кружки, что-то бурча себе под нос, хотел было уйти, но был притянут, прижат к груди. Баки ткнулся носом в растрепанные волосы, впервые за столько месяцев вдыхая полной грудью, наполняясь терпким миртом, табаком и самим Броком. Он чувствовал, как Стив, обойдя их, прижался к спине дёрнувшегося было Командира, припечатал горячими губами, вплавил его в Барнса, вновь превращая их из одинаково сломанных деталек в одно целое идеальное существо. Брок не боролся, не пытался вырваться из объятий, лишь крупно вздрогнул, будто током прошило по позвоночнику, подался вперёд, вжимаясь всем телом в Баки, голодно, жадно лизнул подставленные и такие желанные губы. Баки рассмеялся: тискать Командира, глядя в затуманенные желанием глаза, было именно тем самым необходимым, что не давало покоя все это время — быть рядом, следить за каждым движением, касаться, когда захочется, не обращая внимания на осуждение на чужих лицах, видеть, как самые необходимые тебе просыпаются, сонно щурятся, стараясь закрыть глаза от упрямого солнца, как Брок почти медитативно готовит кофе на всех, ещё толком не умывшись, как Стив в вечно сползающих с идеальной задницы домашних штанах бездумно щёлкает пультом от телевизора и оставляет на детском канале или Дискавери, как они молча завтракают, задевая под столом колени друг дру­га. Брок снова ворчит из-за отсутствующих на месте ключей от машины, перетряхивая карманы его куртки. Стив уезжает первым, зажав сначала в гостиной Баки, целуя жарко, обещая вечером продолжить именно с этого места, а потом и Брока, притиснув в тесной для двоих прихожей, ласково поглаживает по обтянутой джинсой заднице, получая ощутимый тычок под рёбра и ноющий полдня укус на плече. Так никогда не было. Они сторонились друг дру­га, не зная с чего начать самый важный разговор, притворялись взрослыми и самодостаточными. И к чему это привело? Брок отдавался жадно, выл на одной ноте, подаваясь назад, насаживаясь на длинные пальцы Баки, мотал головой, всхлипывал, когда тот попадал особенно удачно. — Блядь, Барнс, хорош издеваться. Либо трахни, либо уступи место старшему по званию, — рыкнул Брок, прогибаясь в спине, проезжаясь пульсирующим членом по влажным от пота простыням. — Ты соси и не отвлекайся, — облизал губы Баки, загоняя пальцы живой руки глубже, растягивая, подготавливая под себя. Это было сумасшествием, умноженным на эмоции и возведённым в степень. Складывалось ощущение, что завтра не настанет и у них есть только одна сегодняшняя ночь, чтобы наполниться друг другом, надышаться, сплавиться в единое целое. Баки не помнил, когда они вырубились, повалившись на постель, как пытались отдышаться, расплести руки-ноги, кто натянул на других тонкое одеяло. В сознании было оглушительно тихо и пусто, лишь сердце бухало в груди, синхронизируясь с двумя другими сердцами, находя один на троих ритм, чтобы чувствовать друг друга полнее и всегда знать, где находится другая часть этого совершенного организма. Не снились больше ледяные ветра, разрывающие грудь криком, боль и белые кафельные стены, не ощущалась на губах ядовитая стерильность, не звучали голоса, отдающие приказы убивать, не ломали тело и волю. Баки спал и видел что-то идиллически спокойное, наполненное зеленью весеннего леса, запахами мирта и календулы, тепло и неприлично счастливого себя, Стива в обычной одежде и без щита, всего перемазанного в краске с планшетом на коленях, Брока, растянувшегося на траве и улыбающегося так, как он никогда не улыбался — светло и открыто. Вот только утро началось совсем не так, как хотелось Барнсу, напомнив о том, что его любовники всё же те ещё бараны, и это не изменится за одну ночь, пусть даже и расставившую очень многое на места. — Я никуда не поеду, Роджерс. Это мой дом! — рыкнул Брок, не поворачивая головы к собеседнику и не отрываясь от мытья вчерашних кружек, глянул из-за плеча и недобро оскалился. — Чего ебальник разинул? Думал, всё брошу и рвану с вами в закат? Так вот, ебал я всё это: и ваш ЩИТ, и спасение грёбанного мира, который этого не то что не ценит, но и каждый раз пытается вам за это насовать по самые гланды. Если тебе нравится — вперёд, а я наелся. Хочу спокойно пожить для разнообразия годика хотя бы три. И Барнс, садись, оладьи стынут. Стив молчал, прожигая спину наводящему на кухне порядок Броку, хотя Баки по лицу видел, что сказать ещё есть что. — То есть это всё? Мы можем быть свободны? — высказал общую мысль Баки, засунул в рот сразу несколько оладий и зажмурился от удовольствия. Стив дёрнулся, хотел было что-то добавить, опровергнуть, дико глянул на жующего Барнса и только глаза закатил, увидев перемазанные кленовым сиропом губы, расплывающиеся в шальной улыбке. — Что всё-то, Барнс? Вас что, кто-нибудь гонит? Оставайтесь, но я никуда не поеду, у моих ребят только начало сезона, не могу я так их, блядь, бросить. Неправильно оно. — Брок хмурился, смотрел исподлобья. — Могу место для приблуд Барнса в «игровой» выделить. Оставайтесь, — добавил он едва слышно: — Не могу я так больше. Заебался вас ждать. — Правда? — переспросил Стив, подходя ближе, притягивая Брока к себе. — А когда я тебя наёбывал, Роджерс? — Надо место для квинджета найти, — радостно оскалился Баки, дожёвывая последний оладушек. Вспоминая последний год, Баки мог только улыбаться. Брок снова собачился с Фьюри, не оценившим переезд Капитана и Зимнего совершенно в другой штат, со Старком, потерявшим возможность докапываться почём зря до Барнса и лицезреть Роджерса, стоит только позвонить. Стив отвечал на телефонные звонки неохотно, предпочитая оставаться дома и забросив все остальные дела, кроме инициативы Мстители. Сам Баки, всегда шедший, как довесок к славному Капитану, и подавно отмахивался от всего более-менее не срочного, купил старый древний «Урал» и разбирал его по винтикам, приводя в порядок. И от этого на душе делалось светлее и спокойнее. Они вместе ходили на пикники, просыпались по утрам в одной постели, неспешно завтракали и разбегались по своим делам, чтобы вечером Брок мог зажать кого-нибудь из них в коридоре, припечатывая к стене, нашёптывая, насколько соскучился, и ебать он хотел эту работу, раз приходится быть порознь целый день. Стив мог в очередной раз спалить половину кухни, отвлёкшись на книгу и совершенно позабыв, что на плите шкварчит очередной не слишком съедобный эксперимент. — Боже, благослови Америку, — выдохнул Баки, крутанув на пальце два кольца, как символ их отношений, стянул с себя остатки одежды и, протиснувшись между давно спящими после тяжёлого дня любовниками, закрыл глаза, проваливаясь в сон, где была трава, солнце, пахло миртом и календулой, где было высокое чистое мирное небо над головой.