Про собак и не только

Бобик, небольшой, чёрный и кудлатый молодой пёс, знал, что место, где он живёт с хозяином Иваном Матвеичем, называется «пасека». За крепким бревенчатым домом в траве стояли маленькие домики-ульи. Там жили пчёлы, летали и жужжали. Бобик их побаивался. Когда он был глупым, ничего не понимающим щенком, которого Матвеич только что принёс из села, то за пчёлами гонялся. Хозяин сперва строго прикрикнул на него, но потом махнул рукой и ушёл — мол, сам поймёшь. Бобик понял всё очень быстро, когда прибежал к Матвеичу, визжа и скуля. А тот, бережно вороша шёрстку на его холке, где надулась большая шишка от укуса маленькой пчелы, смазывал укушенное место чем-то пахучим и ласково приговаривал: — Вот же ты дурачок, дурачок. Упреждал же я тебя. Бобик грустно поскуливал, соглашаясь. Да, дурачок, да, упреждал. Ему хватило одного урока, чтобы запомнить: гоняться за пчёлами — только себе дороже выйдет: больно, страшно, и Матвеич заругает. Бобик рос, быстро начав понимать, кто свой, кто чужой. Но чужие, приходя в гостеприимный дом пасечника, становились своими, гостями. Матвеич всех принимал тепло и с радостью — ребят и взрослых, колхозников из близлежащего села. Он не сажал Бобика на цепь, но сердился и ворчал, если тот вдруг надолго исчезал со двора. — Кто же меня-то, старика, охранять будет? — укорял он. — Вдруг вражина какой заявится? И Бобик, смиренно опустив повинную голову и поджав хвост, плёлся к своей будке, где Матвеич ставил ему полную миску вкусной каши. Он смутно догадывался, что хозяин беспокоился прежде всего о нём — мало ли где в лесу может пропасть несмышлёный пока щенок. Он знал, что никаких таких «вражин» вокруг нету, есть только гости, большие и маленькие. Но иногда он чуял витавшую в воздухе тревогу. Она представлялась Бобику громадной иссиня-чёрной грозовой тучей, которая вот-вот разразится страшными яркими молниями и тяжкими ударами грома. Он видел такие тучи раньше, прятался от них под щелястое крыльцо. Надо было перетерпеть — и тогда снова выглядывало солнце, озаряя всё вокруг ярким весёлым светом. И страх уходил, Бобик вылезал из-под крыльца, встряхиваясь и виляя хвостом. Но та туча, что как будто висела над селом, над красным знаменем сельсовета, когда Бобику с Матвеичем случалось бывать в селе, никуда не исчезала. Иногда из большой жестяной тарелки, укреплённой там на столбе, доносился такой же жестяной резкий голос. Бобик не понимал, о чём тот говорит, но люди вокруг мрачнели и хмурились, и тогда ему снова хотелось забиться под крыльцо. Но он знал, что должен защищать людей, прежде всего Матвеича. Иногда ночами в тёмном небе вдруг раздавался странный гул, непохожий на громовые раскаты, и Бобик, заслышав его, принимался тихонько выть от страха. — Не бойся. Это наши самолёты, — ласково говорил Матвеич, выходя из дома на крыльцо и скручивая «козью ножку». Едкий дым от неё попадал Бобику в нос, он чихал, а Матвеич посмеивался. Однажды на пасеку приехала телега, запряжённая двумя лошадьми. В ней сидели незнакомые Бобику ребята, и с ними — высокий, очень худой старый человек. Накануне Матвеич говорил Бобику: — Московские пионеры приезжают. К нам в колхоз, вишь ты, живут в школе на каникулах и хотят пасеку мою поглядеть. Председатель мне сказал. Что ж, я рад буду, встретим их с тобой как полагается, чаем с мёдом угостим. И вот пионеры приехали, весёлые, крепкие, загорелые, в красных галстуках. Они быстро подружились с Бобиком, гладили его, ласково трепали за уши. Но Матвеич не знал, что они привезут с собой его старого товарища, тоже прибывшего из Москвы. — Коля, Коля, сколько ж лет мы не видались, — хрипло шептал он, обнимая худого высокого старика. — Друг мой боевой, — обернулся он к ребятам, — сколько мы тут в этих местах в гражданскую прошли! Голос у него дрожал. Бобик заволновался, и зашумевшие было пионеры притихли. — А ну, затягивайте «Конармейскую», — весело велел им паренёк в таком же, как у них, красном галстуке, но выглядевший старше. Они звали его «вожатый Митя». — Трубачёв! Васёк, ну что же ты? Командуй отряду. И рыжий, как солнце, мальчишка скомандовал остальным: — Нашу «Конармейскую» за-пе-вай! А ребята сперва несмело и нестройно, а потом всё громче и увереннее запели: — По военной дороге шёл в борьбе и тревоге боевой восемнадцатый год, были сборы недолги, от Кубани до Волги мы коней подымали в поход… Матвеич и дядя Коля тут же приободрились и начали подпевать. Бобик смотрел на них, на московских пионеров во главе с рыжим Васьком и вожатым Митей, махал хвостом и радовался. Дядя Коля остался на пасеке. — Я здесь тебя быстро на ноги подыму, — обещал ему Матвеич. — Медку свежего каждый день в чаёк тебе, травки наши лесные заваривать буду, припарки медовые на коленки, будешь бегать быстрее молодого. Вот глянь на меня, ну глянь, каков я! — он заразительно смеялся. Дядя Коля тихо улыбался в ответ и не возражал, хотя Бобик чуял, что он Матвеичу не очень верит, просто не хочет его обижать. Так и текли горячие летние дни. Пионеры — московские и колхозные — часто приходили на пасеку, чтобы послушать рассказы Матвеича и дяди Коли об их молодости, о гражданской войне, о Будённом. Вожатый Митя с грустью говорил: — Скоро нам уезжать. И тогда ребята тоже грустнели, особенно рыжий Васёк. Заметно было, что ему очень понравилось в колхозе. Но уехать они не успели. Однажды ночью небо вновь заполнилось тревожным и страшным гулом самолётов, те всё летели и летели куда-то. Матвеич, торопливо выйдя из дома, поднял голову и долго всматривался в небо. Потом тихо, недоумённо сказал: — На восток летят. Откуда бы? А наутро к пасеке на неосёдланном гнедом коне подскакал внук колхозного сторожа Генка и прокричал срывающимся голосом: — Война! Война! Немец напал! По радио объявили! Председатель послал всем сказать! Конь под ним всхрапнул, когда Генка сжал его бока коленками. Спустя минуту оба оцепеневших на крыльце старика и Бобик слышали только удаляющийся топот копыт. — Война? С немцем? Да как же так? — пробормотал наконец дядя Коля, а Матвеич процедил: — Немец пришёл? Победить нас думает? Накося выкуси! — он потряс перед собой загорелым костистым кулаком, потемневшее лицо исказилось от нахлынувшего гнева. Бобик ещё никогда не видел таким своего доброго улыбчивого хозяина. Матвеич мигом собрался и отправился в сельсовет, оставив Бобика охранять дядю Колю. Тот как-то сразу осунулся, сидел на крыльце, потирая ладонью грудь под рубашкой. Бобик улёгся рядом, ткнулся ему в колени носом, желая утешить. Худая рука почти невесомо легла ему на голову, потрепала за уши. Бобик благодарно её лизнул. Матвеич вернулся через несколько дней сам не свой, негромко сказал дяде Коле: — Председатель велит законсервировать пасеку, всё, что можно, отсюда заберут, себе приказал только один-два улья оставить. Дядя Коля побелел: — Неужто немцы досюда дойдут? — его морщинистое лицо вдруг напряглось, тонкие губы крепко сжались, глаза вспыхнули. — Не бывать этому! — Колхозу скот велено на восток гнать, — бесстрастно проговорил Матвеич. — А с запада наши отступают, красноармейцы через село идут на станцию. Обозы с ранеными. Говорят, у фашиста сила большая. Танков и самолётов немерено. Коля! — он поглядел на старого друга потемневшими глазами. — Тебе надо вернуться в Москву с пионерами. Председатель им машину обещал, чтоб до станции добраться. Дядя Коля долго молчал, потом качнул седой головой: — Не доеду я, Ванюш. — Он коротко, вымученно улыбнулся, морщины на его лице собрались складками. — Сердце больное, детишкам только обузой буду. Разреши у тебя остаться. — «Разреши»! Вот же дурной! — Матвеич осторожно обнял дядю Колю за худые плечи. — Наши немца остановят да погонят, тогда и до Москвы доберёшься. Иди, приляг. Приляг, Коль, — он с беспокойством всматривался в лицо друга. Потянулись тоскливые тревожные дни. Самолёты теперь не только гудели в небе — однажды один из них, чёрным ястребом покружившись над станцией, сбросил вниз бомбы. Это потом сказал Матвеич. Страшный тяжкий удар сотряс землю, эхо от него докатилось и до пасеки, а вдали встало красное дымное зарево, полыхавшее всю ночь. Бобик даже не смел выть, забравшись под крыльцо, он только дрожал мелкой дрожью, припав к земле, которая больше не спасала. Как-то на бывшей, теперь разорённой пасеке снова появились ребята — рыжий Васёк и два его друга, один — крепкий и коренастый, второй — юркий и маленький. Васёк звал их Мазин и Русаков. От них Матвеич и дядя Коля узнали, что после того, как немцы разбомбили станцию, пионерам не удалось уехать в Москву, и они вернулись в колхоз. Сельчане приютили их в своих домах. — Что слышно, внучок? — тревожно спросил Матвеич. — Мы-то здесь в лесу ховаемся, будто сычи. Когда наши немца погонят? Васёк поднял на него потемневшие голубые глаза: — Дед Вань, даже если наши уйдут, мы будем их ждать. Митя в партизанский отряд пошёл. И мы тоже будем партизанам помогать. Матвеич ахнул, обернулся к дяде Коле: — Слыхал, старый? — Он взволнованно затоптался на месте, потом снова сурово глянул на Васька: — Ты там всем передай — чтоб на нас рассчитывали! Васёк через силу улыбнулся, его чумазое лицо просветлело: — Обязательно передам, дед Вань, а как же! Они ушли, и снова потянулась полная тревоги жизнь. Двух стариков и собаку, живущих на разорённой пасеке, никто не навещал. Матвеич весь извёлся, каждый день собираясь отправиться в село, но не решался бросить дядю Колю — тот ещё больше сдал, почти не вставая с постели. Сухо кашлял по ночам, но каждый день Матвеич, силком подняв друга, выводил его на крыльцо, погреться на солнышке. Бобик вилял хвостом, ластился к ним. Он-то и услыхал в лесу отдалённый, но приближающийся к пасеке лай. Лай был басовитый, громкий — стало ясно, что лаяли большие собаки. Сердце у Бобика отчаянно забилось, он встал перед крыльцом, навострив уши и напрягшись всем телом. И тут на прогалину перед домом вывалились из лесу люди. Совсем, совсем чужие. В серо-зелёной форме, с чёрными, странно короткими ружьями наизготовку. Они переговаривались на незнакомом отрывистом языке, тоже звучавшем будто лай. Двое из них держали на поводках громадных собак с ощеренными злыми мордами, светло-рыжих, с чёрными спинами. Собаки грозно рычали и рвались с поводков. Сердце у Бобика замерло, потом снова гулко забилось. Он был вполовину меньше этих злых громадин, но он должен был защитить Матвеича и дядю Колю. Из его груди вырвалось угрожающее рычание, он взрыл задними лапами землю, чтобы пришельцы поняли: он их не боится! Чужаки в серо-зелёной форме гортанно рассмеялись и спустили своих собак с поводков. На Бобика ринулась смерть, и он встретил её бестрепетно — прыгнул вверх, чтобы вцепиться в горло налетевшему первым врагу. Тот легко сшиб его, и оба они покатились по земле. Бобик не чувствовал боли, хотя вторая собака рвала ему зубами задние лапы. Чужаки в форме продолжали смеяться, но тут грохнул хлёсткий и резкий выстрел. Враг завизжал и выпустил Бобика. На крыльце дома стоял Матвеич с дымящейся охотничьей берданкой в руках. Он поддерживал плечом опиравшегося на дверной косяк дядю Колю. Лица обоих стариков были бледны и суровы. — Чтоб вы сдохли, вражины! — отчётливо проговорил Матвеич и снова вскинул ружьё, но выстрелить не успел. Загрохотали, затряслись короткие ружья в руках у чужаков в форме. Бобик распластался на земле, в ужасе глядя, как из рук Матвеича выпадает берданка, как оба старика валятся с крыльца. Их одежда сразу окрасилась красным. Из последних сил, волоча прокушенные лапы, Бобик пополз к ним. Одна из уцелевших громадных собак кинулась было на него, но человек в серо-зелёной форме оттащил её в сторону, что-то резко скомандовав, и позволил Бобику добраться до стариков. Седые волосы дяди Коли тоже стали красными, но лицо казалось спокойным, он даже улыбался. Брови Матвеича разгладились, он будто бы заснул, только в груди зияли чёрные страшные дыры. Бобик сорванно заскулил, отчётливо понимая, что они никогда уже не встанут. Не погладят его, не позовут ласково. Чужаки в форме обшаривали всё вокруг, лазили по кустам, гортанно переговариваясь. Наконец двое из них вышли из дома, обыскав его — у одного в руке что-то блеснула, и он бросил это «что-то» внутрь. Старый дом пасечника затрещал, почти мгновенно охваченный пламенем. Чужаки в форме подхватили под мышки дядю Колю и Матвеича и легко забросили их за дверь. Бобик попытался подняться. Пламя гудело, нестерпимый жар обдавал его, дым забивался в грудь, но он изо всех сил старался встать, чтобы побежать к Матвеичу и дяде Коле. Чья-то рука схватила его, и он взвизгнул от боли, попытавшись укусить эту чужую руку. Это был тот же человек в форме, что отогнал от Бобика свою собаку. Теперь он грубо, за загривок, затащил его в кусты, подальше от горевшего дома. Бобик ещё раз взвизгнул, и дымная чёрная тьма сгустилась над ним. Он очнулся оттого, что кто-то теребил его, гладил и звал по имени. На его окровавленную морду лилась тонкая струйка воды. Бобик тихо заскулил — скулить громче у него не было сил — и поглядел в склонённые над ним тревожные осунувшиеся лица. Это были Васёк, Русаков и Мазин. — Бобик, Бобик, — дрожащим голосом повторял Васёк, выпрямившись и глядя на сгоревший дом, от которого остались одни чёрные дымящиеся руины. — А где же дед Ваня и дядя Коля? Бобик вскинул голову и горестно, отчаянно завыл. …Через несколько дней ребята вышли к партизанской лесной базе, неся на руках завёрнутого в тряпьё Бобика. Вожатый Митя сказал им, что за ними и за ранеными партизанами вот-вот прилетит самолёт с большой земли. — А Бобик? — тревожно спросил Васёк, и тот, услышав своё имя, слабо вильнул хвостом. Его раны уже промыли и перевязали чистыми бинтами в партизанском госпитале. Митя скупо улыбнулся: — Останется у нас. Будет партизанский пёс.