Про собак и не только

Когда у Параски украли её монисто, пёс сразу догадался, кто это мог сделать. Хотя обвинили, как водится, его. Нет, не в том, что он украл, а в том, что недоглядел. Пока ты, мол, дрых в своей будке, седая морда, вор в окно залез и девичье добро схитил. Шиш тебе теперь, а не мозговые косточки. Ну шиш так шиш, гордо подумал пёс. А что морда седая, так то ж чистая правда. Псу было немало лет, он ещё помнил, как народилась на свет эта самая Параска, как пищала, будто кутёнок, и как её выносили в одеялке в церкву крестить. Пёс и сам в ту пору был несмышлёным кутёнком, что греха таить. А Параска выросла совсем большой, уже выше хозяйки, и в тех местах, где люди считают, что надо быть кругленькой, была кругленькой. Псу-то это было непонятно, но он видел, как дед Опанас, рассказывая деду Сидору про молодку Фофаниху, рисовал руками в воздухе круги и цокал языком, как белка. А дед Сидор качал головой, одобрительно крякая. Видел пёс ту Фофаниху, вот и Параска такой же выросла. Только сейчас она сидела в горнице и горько рыдала о пропавшем монисте. Пёс устало подумал: пускай его хают, как хотят, мол, и морда седая, и глух он, как пень, и слеп, как крот. Не гонят больше никуда, вот что главное. Но Параску ему было жалко, и решил он монисто вернуть. Только без помощи волка было никак не обойтись, он знал это и потому досадовал. Не то что ему не хотелось видеть эту серую и тоже седую морду. Просто пёс не любил быть обязанным кому бы то ни было, тем более волку. У него в ушах всё ещё звучало его ехидное: «А помнишь, как ты меня гонял?» Да помнил он, помнил. Оба они тогда были молодые да резвые, горячие, сколько сучек перепортили, страсть. Пёс вздохнул, почесал задней лапой за ухом. Блохи одолевали. Пойти в лес, в полыни поваляться. Ну и заодно волка отыскать. И монисто. Сказано — сделано.

* * *

В лесу было тихо, сыро, сумрачно. Покойно. Дубы-колдуны что-то шептали в тумане. Сверху сыпались сухие листья, мелькнул рыжий хвост — при виде пса белка торопливо вскарабкалась в своё дупло. Ну-ну, подумал пёс и скучающе зевнул, чтобы показать этой дурёхе — она ему нафиг не нужна. Белок он только ещё не ловил, ага. Он нашёл заросли полыни у оврага и всласть в них вывалялся. Так, что даже оглушительно чихнул пару раз. Потом потрусил дальше, вспугивая из кустов синиц и всяких там малиновок. Но особо прогуливаться было некогда, волк сам себя не найдёт. Пёс присел на полянке среди ромашек и, понимая, что выглядит по-идиотски, заорал во всю глотку: — Волк! Эй, волк! Во-олк! Как только белки с веток не посыпались, удивительно даже. Чего он и ожидал, спустя время, необходимое для того, чтобы волк услышал его зов, тот прочухался и явился. Из кустов орешника послышался сварливый голос: — Что орёшь? Притащился, орёт… Выгнали опять, что ли? Вслед за ворчанием показалась знакомая серая морда. А потом — сам волк, тощий, взъерошенный и в репьях. — Я тоже рад тебя видеть, — пёс вроде как съехидничал, но это была чистая правда. Рад. — Линяешь, что ли? — поинтересовался он, хотя знал, что волк терпеть не может интимных вопросов. Сам-то он перелинял ещё в начале лета. Волк величественно пропустил его бестактный вопрос мимо ушей, приблизился ленивой трусцой: — Чего надо, спрашиваю. Тут пёс уже серьёзно рассказал ему про зарёванную Параску и сгинувшее невесть где монисто. — Жалко девчонку, — закончил он и просительно уставился на волка. — Чего зыришь? — пробурчал тот. — Жа-алоко ему. Жалко знаешь где? Пёс знал. Зловредные пчёлы не раз и не два атаковали его близ пасеки деда Сидора. — Людям твоим меня не жалко, — сварливо продолжал докапываться волк. — А я их с чего-то жалеть должен. С какой-то растакой радости. Пёс покорно молчал. Он понимал, что волк не может вот так вот просто, с бухты-барахты ему помогать. Сначала он должен отворчаться, чтобы не ронять собственного достоинства. — И чего именно ко мне опять? — продолжал разоряться тот. — Я тут что, лев — царь зверей, что ли? Так мы не в Африке. Пёс опять кротко смолчал. Какая, нафиг, Африка, ещё пара месяцев — и снег ляжет. — Ладно, — буркнул наконец волк. — На кого думаешь? — Сорока, больше некому, — не стал чиниться пёс. — В окно влетела, схватила монисто — и в гнездо. Никто не заметил. — Даже ты? — злорадно осведомился серый гад. — Даже я, — огрызнулся пёс. — Слепая ты тетеря. — Тетеря глухая, а не слепая, — не удержался пёс, ибо стало обидно. — А ты и слепая, и глухая, — не остался волк в долгу и примирительно повторил, увидев, что пёс надулся: — Ладно. Что, я за ней в гнездо должен лезть? Пёс нетерпеливо мотнул головой. Почему перед тем, как сделать что-то полезное и благородное, нужно обязательно повыпендриваться? Да ведь и у людей так. — Белка, — коротко сообщил он то, что волк и так давно сообразил, старый хрыч. — Вели ей, она достанет. Он ожидал, что волк начнёт снова гундеть, мол, кто я такой, чтобы повелевать белками, Пушкин, что ли, но тот лишь молча кивнул и потрусил на опушку, где пёс и сам видел беличье гнездо.

* * *

Когда солнце уже начало клониться к закату, дело было сделано. Правда, не без неприятностей. Наглая сорока, увидав, что монисто исчезло из гнезда и теперь лежит на земле, придавленное тяжёлой волчьей лапой, пронзительно заругалась. Попыталась нагадить псу на голову и растребушить белку. Та, гневно цокая, высказала всё, что думает о сороке, и гордо удалилась в своё дупло. — С меня орехи! Грецкие! — крикнул ей вслед пёс, прикидывая, где можно спереть такую редкость. Выходило, что только в лавке у Ефима, больше негде. Печалька. Ладно, он подумает об этом потом. Завтра. Оставшись на полянке одни, волк и пёс посмотрели друг на друга. — Как понесёшь-то? — ехидно поинтересовался волк. — В зубах — поцарапать можно. Хотя сколько там у тебя тех зубов осталось? Эхе-хе, грехи наши тяжкие. — Сколько надо, столько и есть, — обиделся пёс. — Кости грызу, не переживай. — Косточек бы погрызть, — продолжал кручиниться волк. — Белке, значит, драной, орехи грецкие, ну а мне? — Тоже грецких? — хмыкнул пёс. — Ладно, не журись, что-нибудь придумаю. За мной не пропадёт, ты же меня знаешь. Волк знал. Он сидел и пялился на то, как пёс поддевает мордой монисто. — Отлично смотришься, — фыркну он, когда псу это наконец удалось и монисто заблестело у него на шее. — Прямо Наталка-Полтавка. Ладно. Ты это… заходи, если что. — Зайду, — буркнул пёс.