Про собак и не только

К своим немалым даже по людским меркам годам пёс твёрдо усвоил, что сетовать на судьбу нет смысла — за белой полосой всегда последует чёрная, и баста. Он мог бы назвать этот принцип замудрёным китайским словом «инь-ян», но предпочитал слушать старика Якова, возившего дядьке Ефиму товар в его лавку. Тот же всегда говорил: «Жизнь — она что зеберь: чёрная полоска, белая, чёрная, белая, и по чёрной ты должен что есть духу мчаться, чтоб она побыстрее закончилась. А вот когда начинается белая, ты по ней ме-едленно должен идти, туп-туп-тупочки, торопиться тут не надо». Зеберь — зверь такой, как степенно пояснял Яков, живёт там, где очень жарко. Та белая полоса, когда пёс вместе с белкой сперва нашёл украденное сорокой монисто хозяйской дочки Параски, а потом удачно схитил в Ефимовой лавке диковинные орехи для белки, всё-таки закончилась. Так что пёс скрепя сердце приготовился проскакать по чёрной полосе со всей быстротой, на какую были способны его немолодые лапы. Но он и предположить не мог, что эта полоса будет такой чёрной. Сперва в село с визгом примчались с поля ребятишки, посланные взрослыми: — Панычи! Панычи охотиться едут! Староста Трофим, оставшийся дома по причине нывшей к погоде, калечной на войне ноги, снял шапку и перекрестился. Губы его беззвучно шевелились в чёрной с проседью бороде. — Аминь. Потоптали овёс, курвы, — мрачно завершил он молитву и надел шапку. Потом обернулся к скорбно скрестившей руки под фартуком жинке Оксане: — Бабы, девок ховайте, угощение тащите. Мимо пса резво пробежала Параска, звеня монистом и испуганно бормоча: «Ой, лышенько…» Добежав до своей хаты, она юркнула на чердак. Пёс тоже повернулся и, прячась в бурьяне, со всех лап ринулся к лесной опушке. Надо было предупредить волка.

***

У серого, видать, чуйка на чёрную полосу в этот раз отказала — он безмятежно дрых где-то в глубине чащи и на нетерпеливый зов пса появился, неспешно потряхивая седой гривой и позёвывая. — Чего ещё… — начал было он с привычно-ехидной миной, но после первых же слов пса всё ехидство мигом улетучилось. Пёс мог бы позлорадствовать по этому поводу, но было не до того. — Что делать будем? — осведомился он сурово, его терзали мрачные предчувствия. Лосей и оленей, да и того же волка на деревьях не спрячешь. Не белки, чай. И уйти некуда — из любой чащобы охотники, если с особо обученными собаками, выкурят в два счёта. Сам пёс только по малолетству видал таких собак и помнил, что были они страсть какие злые и высокомерные — точь-в-точь как их хозяева. Драли носы повыше забора деда Панаса. Волк тяжело молчал, и пёс впервые с ужасом сообразил, что и тот не знает, как поступить. Слишком долго панская охота не заезжала в их лес, слишком много тут расплодилось зверей и птиц, которых теперь надо было спасать. Волк прямо посмотрел на пса и наконец ответил вопросом на вопрос: — Сам как думаешь? Пёс сглотнул и ничего не сказал, а волк всё смотрел на него. И наконец, не дождавшись ответа, продолжал: — Самых слабых оставить, пусть рвут, остальным в чащобу уходить, — он заметил, как ёжится пёс, и мрачно закончил: — Но как-то некрасиво. Одно дело — самому этих… дохляков жрать… — Циник ты, — проворчал пёс и, подумав, добавил: — И этот… романтик. — Так не бывает, или то, или другое, — сухо отрезал волк и снова выжидательно уставился на пса. Тот с неожиданной теплотой понял, что серый в этой хреновой ситуации полагается на него — и только на него. Пора было брать дело в свои лапы. Вздеть, так сказать, броню. — Значит, так, — распорядился он решительно. — Пусть сороки да белки на опушке отслеживают ситуацию, а ты гони остальных — оленей там, косуль, лосей и прочих кабаняк — в чащу или в болотину, кто не забоится. А я этих… Роландов постараюсь удержать, чтоб они вообще в наш лес не полезли. — Как это? — растерянно заморгал волк. Пёс ещё раз мысленно порадовался такой растерянности серого недруга, а вслух назидательно проговорил: — Увидишь. Я работаю над этим. Всё, давай. И, развернувшись, припустил обратно в село.

***

В селе, когда пёс туда добежал, творился чистый ад. Пьяные панычи открыли пальбу по глиняным горшкам во дворе у старосты, где стояли щедро накрытые селянами столы. Самогон лился рекой. Деревенские псы втихаря пытались тырить что-то со столов, панычи с хохотом натравливали на них своих злобных гончих, у которых только что пена с клыков не капала. Ещё панычи громогласно осведомлялись, где девки, потому что прислуживали им исключительно бабки, хромые и подслеповатые, даже собственную жинку Трофим от греха отправил на чердак. Пёс посмотрел на этакое непотребство, и шерсть у него на загривке встала дыбом. — Эй, старый, — позвали его из-под плетня, и, оглянувшись, он увидел Серко, кобеля деда Панаса, злющего цепняка, который сейчас, однако, вид имел самый взъерошенный и жалкий. Ясно было, что по нему не раз прошлись чьи-то острые зубы. — Своих сук на меня притравливали, — кратко объяснил Серко. — Чего делать будем? Надо их шугануть так, чтоб больше не являлись. В этом пёс был с ним абсолютно солидарен. — Надо, чтобы они в наш лес вообще не смогли попасть, — уточнил он. — Побратима своего бережёшь, — съязвил Серко, и пёс угрюмо на него покосился. — Ладно, тогда твой серый пущай попужает их хорошенько. А у ихних шавок нужно напрочь нюх отбить. — Табаком, — кратко подтвердил пёс. — Злопамятный ты, — он невольно ухмыльнулся. — Просто злой, и память у меня хорошая, — отрубил Серко. — Пока они все у старосты пануют, айда к Ефиму в лавку. И похромал туда первым, ужом стелясь по пожухлому бурьяну. Пёс глянул на кровавый след, который оставляла его покалеченная гончими задняя лапа, и подумал, что есть на кого оставить село, хороший вожак растёт. А вот в лесу замены волку нету, жаль. Он встряхнулся. Нашёл о чём сейчас думать, старый пень, обругал он себя. Ефимова лавка оказалась заперта на огромный амбарный замок, а сам он с жинкой и дочками сидел в хате тише воды ниже травы. Но был дед Панас, растивший у себя в ограде ядрёный самосад, а потом сушивший его на солнышке. Что ж, старик в одночасье лишился целого мешка из своих запасов, но для благого же дела. Так думал пёс, брезгливо придерживая зубами завязки мешка, который волочил за собою огородами. Только бы не порвать, пока не время. Когда он и Серко закончили обкладывать лесную опушку табачными листьями по периметру, наступал робкий туманный рассвет. Но даже петухи не заголосили, жались по насестам, боясь привлечь внимание заезжих панычей. На сухой ольхе восседала сорока, взирала на умаявшегося пса со злорадным любопытством. — Волка позови, — коротко велел тот. Белобока, к его удивлению, трындеть без толку не стала, вернулась через десяток минут, так гордо взмахивая крыльями, словно спешившего на опушку серого на верёвочке вела. — Это Серко, — представил пёс своего молодого спутника. — А это серый. Волк едва наклонил башку, дождавшись такого же царственного кивка от цепняка. Пёс рассказал волку о табачной ловушке и, переглянувшись с Серко, добавил: — Быть не может, чтоб ты сам ничего не придумал. — Придумал, как же, — величаво обронил волк, переступая с лапы на лапу. — Макитра мне нужна, желательно белая, здоровая, чтоб башка пролезала. Пёс снова переглянулся с Серко, теперь уже весьма озадаченно. — Прикатим, — решительно заявил тот. — У бабки Ули есть подходящая.

***

Похмельные, маявшиеся от головной боли панычи кое-как устремились по росистой траве к опушке, выглядевшей как-то зловеще. Лес молчал, ни одна птица голоса не подавала, не трещали сороки, даже малиновки — и те не порхали. Резво бежавшая впереди стаи главная гончая вдруг оглушительно чихнула и завертелась волчком. За ней — вторая, третья. Вскоре вся стая, скуля и подвывая, жалась к ногам хозяйских лошадей. Собачьи носы враз утратили чуткость. Напрасно охотники пытались понукать гончих, даже размахивая плетьми. Те скулили, вертелись волчками, но в чащу не углублялись. Лихо гикнув, самый юный из панычей вырвался вперёд, но его конь, как и остальные лошади, заупрямился — что бы тот ни делал, пытаясь горячить коня шпорой. До тех пор, пока злосчастный жеребец не взвился на дыбы, сбросив с себя опостылевшего седока, и опрометью не поскакал по тропе обратно в деревню. И тут сидевший в траве паныч и остальные всадники, ещё кое-как державшиеся в сёдлах, увидели на поляне нечто невообразимое. Призрак! Огромный волк, чьи очертания преломлялись в пробивавшихся сквозь туман солнечных лучах, стоял на задних лапах, а на голове его сиял серебром рыцарский шлем! Забрало закрывало морду, на верхушке шлема колыхался султан из разноцветных перьев. Ошалевшие панычи затаили дыхание. И вдруг из-под шлема вырвался утробный низкий вой, похожий на гул ветра в ущелье. Вой этот мгновенно поднялся до такого пронизывающего уши и всё тело звука, что эдакого нервы охотников уже не вынесли. — Дух короля Мартина! — заорал сидевший на земле паныч. — Помилуйте, святые угодники! — И он птицей взлетел на круп ближайшего к нему мерина, крякнувшего под тяжестью двух всадников. Остальных коней подгонять не пришлось: те галопом пронесли незадачливых охотников через всё село — прямиком до ведущего в город тракта. Гончие же так неистово работали лапами, что даже обогнали коней.

***

Волк стряхнул с головы макитру бабки Ули с воткнутым в неё пучком петушиных перьев — белка постаралась — и без сил повалился на траву, пытаясь отдышаться. — Ну ты дал, чистый Витас, — благоговейно похвалил пёс, встав из бурьяна рядом с Серко, который тоже взирал на серого с почтением. — А почему ты таким здоровенным показался? — Рефракция, — прохрипел волк и закашлялся. — Место тут такое… Особенное. — А кони чего пятились? — не отставал пёс. Волк наконец уселся и длинно выдохнул. На его седой морде появилась знакомая ехидная усмешка: — А ху… что бы ты думал? Медведь навозом поделился, каждому дереву ствол измазал, белки надолго это запомнят. — Панычи тоже, — прыснул Серко. — А ты голова, дядько Серый. — Вы и сами с табаком неплохо придумали, — важно кивнул волк. — Так что заходите, если что.

***

Во дворе старосты Трофима Оксана собирала битую посуду, покачивая головою, пока Трофим с дедом Панасом приканчивали недопитую панычами бутылку первача. На чердаке, сбившись в кучу, сладко спали под рядном девки. В бурьяне на огороде бабки Ули Серко упоенно драл отбившуюся от панской стаи главную суку. Поглядев на всё это, пёс удовлетворённо вздохнул и отправился в тень сарая — досыпать. Начиналась белая полоса.