Тысяча огоньков

      С Антоном было тепло. Так тепло, как в родном родительском доме и словно не было в жизни Арса ни обращения, ни встречи с Игорем и уж тем более с зеленоглазым парнем. Шаст даже пах домом — так же уютно и до безобразия спокойно, словно всё это время вампир был в их родовом имении, словно рядом была мама, сестры и кружка свежего молока. Словно он всё ещё жив, а по венам тёплая кровь разносит по организму такой нужный ему кислород. Порой Арсений непроизвольно сравнивал его, Антона, с солнцем — такой же по-блядски нужный, пусть солнце для вампира и смертельно опасно. Это неважно. Важно то, что он рядом.       Уже неделю Шастун живет у него. Они засыпают и просыпаются в одной кровати, вместе готовят завтрак и ужин, бегают в ближайший магазин за молоком, хлебом, — "И сигареты купи!", — по очереди принимают ванну, смотрят на ночной Петербург и курят, — "Вообще-то я курю синие, но эти тоже ничего."

"Это странно", — думает Арсений, — "Это правильно", — говорит ему Антон и продолжает кормить Арсения кровью. Своей кровью. Но это — не главное. Главное, что вместе. Главное, что рядом. Главное, что живой.

      О произошедшем они не говорили. Да и что скажешь, когда всё понятно без слов. Одному хорошо настолько, что все проблемы, дышащие буквально в затылок, отошли слишком далеко и слишком небезопасно для них двоих, — одумайся, блять, Арсений, не рушь себе и мальчишке жизнь, — а второй не может сопротивляться. Не может сопротивляться вампирскому влиянию. Никто не мог. Жаль, что Попов об этом не знал. Все его жертвы — мертвы, он выпивал их до дна, в силу своей новообращенности, а после, уже с Чеховым, всасывал кровь до последней капли. На двоих до затмившегося голодом мозга вампиров один человек — лишь перекус, разминка. Они убивали вместе, вместе оставляли в стране вечных снов. А после... После война, вторая, побег из страны и, наконец, жена. Его любимая Алёна, что всегда была верна, и Арсений платил ей верностью в ответ — не пил кровь чужих девиц и юнош, — девушка сама настояла на этом, — и Арсений только решился сесть на жёсткую, не щадящую для молодого вампира диету, выпивая лишь стакан её алой жизни в течение недели. Её преданность и ненормальная мания, болезнь Поповым казались естественными — жена любит его, а он её. Но причина была в другом. А Попов об этом не знал. Игорь не рассказывал, точнее, Арсений, сука, не слушал.       Сквозь тюль яркими пятнами било солнце — не Шастун, нет, нормальное такое солнце, окрашивая комнату в нежно жёлтый оттенок и окуная в некую атмосферу старого доброго кино. Лучи играли в догонялки, прыгали туда-сюда, то исчезая, то возвращаясь вновь, чтобы сказать: "Хей, человек, вставай, новый день пришёл".       Но вставать не хотелось. Да и незачем. Поэтому Арсений, потянувшись со сладким стоном, вновь улёгся на Антоне, крепче обнимая его сонное тело, не замечая, как засыпает вновь. С ним можно лежать так всю оставшуюся вечность. И в этом Попов был прав. Хоть и не знал, почему.        Арсений такое уже видел. Видел такую чёртову манию на него же и всё не мог понять, от чего она? Почему его бывшая жена, а теперь и Антон имеют зависимость от вампира? Дело в любви? Возможно, но мужчине слабо верилось, что одна лишь любовь свободна сотворить из человека верную собачку. Объяснение, другое, правильное и истинное объяснение поведения Шастуна и Алёны явно было. И оно Арсению заранее не нравилось каждой клеточкой замёрзшего за ночь тела.       Брюнет поерзал, устраивая половину своей тушки на спящем Антоне и, сам того не замечая, окончательно провалился в сон.

х х х

      Второй раз он проснулся от чей-то до безобразия горячей руки на своей лице, заставляя неторопливо открыть глаза и вновь столкнуть глубокие океаны с нежной зеленью глаз Антона. Утром парень особенно очаровательный — растрёпанный, словно воробушек, расслабленно-умиротворенный, свежий и улыбчивый. Такой, которому хочется улыбнуться в ответ и Арс улыбается. Как и каждое их совместное утро улыбается, двигаясь ближе.       — На тебя солнце попало, — голос парня хриплый, сонный, но это не мешает ему быть всё таким же приятным, хотелось слушать его постоянно, и не важно, что именно Антону придётся говорить — вампир будет наслаждаться этим. Голос — самая приятная музыка, стоны — самый лучший подарок, — Почему ты не светишься как Эдвард?       — Потому что я Арсений, — хрипло смеётся он, потягиваясь. Была бы мама рядом, устроила бы ему "потягушки-потягушки". Шастун, тем временем, продолжал:       — Все Арсении-вампиры не светятся на солнце?       — Честно, других Арсениев-вампиров я не встречал, но всё может быть, — он не соврал - вампиров с именем Арсений почему-то было не так много. Считается ли он вымирающем видом Арсениев? Безусловно.       — Ты не умрёшь? — сказано взволнованно, тихо, едва слышно, хотя для вампирского слуха нет такого понятия, как "едва слышно", — Точнее.. Раз ты не умираешь, значит, не умрешь, это же логично, — Арсений хихикнул: Антон невозможно милый, когда рассуждает о его сущности, — Почему солнце для тебя не опасно?       — Есть одна легенда про влюбленного вампира, которого солнце не могло обжечь. Ведь он был под защитой огненного парня с зелеными глазами...       Шастун бормочет что-то, резко чмокая его в губы: "Заткнись".       — Придурок, я не об этом.       Попов на секунду задумался — а нужна ли Шасту такая информация? Конечно, если спрашивает, значит, нужна, но..       — Хорошо. Итак... я не умру, — бледные губы тронула лёгкая улыбка и Арс, потирая глаза, сократил расстояние между ними до минимума — при желании можно было потереться носами в так называемой эскимосском поцелуе.       Длинные пальцы заскользили по щеке, шее и груди брюнета, игриво поглаживая самими кончиками, вызывая дрожь и мурашки по всему телу, — дразнится, чертяга, знает же, что Попов — кинестетик.       — Почему? — В глазах — чистый интерес и страх за жизнь того, кто с лёгкостью может забрать его собственную.       Арсений тянется своими губами к его блядски пухлым, сминая меж своих сначала верхнюю, затем нижнюю, вызывая у младшего стон. Когда они перешли эту грань "коллега-друг" никто из них не понял — всё началось с укуса, а продолжается поцелуями с утра и опухшими губами после ночи.       — Солнце — не враг, — руки тянутся к подвеске на шее.

      — "И зачем мне это?" — "Лучше бы спросил, для чего",       — "Хорошо, для чего?" —Арсений бросает взгляд на наставника — он, наверное, не устанет удивлять Попова тонкостями вампирской жизни, — "Чтобы ты не помер от солнца."

      — Когда есть это, мы можем не прятаться.       Антон приподнимается на локте, протягивая свободную ладонь к медальйону, — обычная древняя, как и сам Арс, монета, с дырочкой для нитки, ничего странного и магического.       — Хочешь сказать, что какая-то нитка на шее спасает тебя от смерти? — недоверчиво хмыкнул Шаст, отпуская изделие и укладываясь на спину.       — Не нитка,— Арс мотает головой, не отрывая от коллеги и взгляда, — Он. Он спасает, — пальцы прошлись по монете лёгким движением, словно протирая от пыли, которая и не могла там появиться.       Шастун зыркнул на него. Не верит.       — И в чём подвох?       — В том, что его нет, — Попов самодовольно улыбнулся, опускаясь головой на Антонову грудь и чуть приобнимая его руками. Тепло. И мутно пахнет мятным гелем для душа, потому что другой аромат обострённое чутьё не воспринимает, — нервная система начинает шалить, заставляя Попова совершать необдуманные поступки своими вампирскими штучками.       — Тебе не кажется это странным? — вдруг спрашивает Шастун, впутывая ладонь в черные, словно смольные волосы вампира.       — Медальон? — Арс приподнимается, чтобы увидеть ответ, и зеленоглазый кивает, — Ничего странного. Обычная монета времён Александра Второго.       — Мне это дико, — Шаст сморщился, неумело косплея либо изюм, либо дедовский зад, — Ты такой старый. Дед-Арс.       — Не такой уж и старый. Мне всего-то сто тридцать шесть, — брюнет кукольно надул губки, словно Шаст мог увидеть его физиономию сквозь лежащий затылок.       — Это мало по-твоему?       — По вампирским мерках — мало. Игорю вон... — Арсений остановил себя на полуслове. Игорь. Которому он уже неделю не писал. Который, возможно, волнуется. Волнуется за своего воспитанника, за Арсюшу, за того, кому спас жизнь в далёкой войне, обрекая на вечные муки... — Блять.       — Что-то не так? — осторожно спросил Антон, убирая ладонь с Арсовых волос и приподнимаясь, вопросительно смотря на старшего. Радужки словно бежали челночный бег — туда-сюда-обратно по лицу Попова, на что тот лишь тяжело вздохнул. Нужно написать наставнику хоть что-то.       — Просто забыл оповестить Игоря, — произнес он, поднимаясь с кровати.       Антон про Чехова знал. Арс сам рассказал, под сладкие "расскажи. расскажи мне всё, Арсений," рассказал действительно почти всё из своей жизни. Про жизнь в императорской России, про матушку и их корову с заморским именем Виолетта. Рассказал про то, как познакомился с ней, Алёной, про их чудную дочурку, внуков. Он не таил, не держал в себе всё то, что накопилось за сто с лишним лет, потому что устал молчать. Антон слушателем был отличным, пусть так и не скажешь. Он слушал о жизни вампира с придыханием, жадно впитывая всё, чем Попов решил поделиться, а поделился он всем, опустив только отношения с Чеховым. Их странные, ненормальные, но до екающего сердца страстные и трепетные отношения, что накрыли их двоих плотными волнами после смерти жены. Не щедя. Не давая выбраться и вдохнуть. Чехов поддерживал воспитанника, успокаивал его, дарил заботу и любовь, пусть и мнимую. Потому что ни один, ни второй не любили по-настоящему. Поддались обоюдному одиночеству, порывам нежности. Между ними была прочная связь "воспитанник-наставник", пропитанная густой, окутывающей с головой новой, неизведанной нитью "спасатель-утопающий". Они жили эти два десятилетия, нежась по утрам в постели, отправляясь на охоту вечером и отдаваясь друг другу ночами. Этого Антону знать не нужно. Хотя, казалось, этот парень понимал всё без слов. Читал между строк.       Выстрелом в голове отдалось отчаянное "нет", вырвавшиеся сдавленным шепотом.

Нет, нет-нет-нет, нельзя дать ему уйти. Нельзя.

Вампир замер, а после почувствовал на запястье хватку так нуждающегося в нём Антона и умоляющее, томное:       — Не уходи, — а после рука тянет его обратно на нагретое за ночь место, губы нетерпеливо ищут чужие, пальцы сминают плечи, скользят к талии и сжимают, желая оставить метку "занято".       Арсений поддается, потому что отказать парню невозможно, невыполнимо, потому что горячие, слегка влажные ладони на его продрогшем теле, потому что язык нежно ласкает его рот изнутри, проходится по ровным клыкам, специально колется об них, заставляя двоих застонать, — одного от легкой боли, другого от терпкой крови. Зрачок вмиг окрашивается алым: Антон вновь будит в нём ту древнюю, смертоносную силу, и вновь обуздает её по новой, подчиняя. Арсений сдается, ложится на Шастуна, позволяет ему мять слишком уж соблазнительную задницу в одних боксерах. "Дьявол..."       Губы касаются чувствительного места за ухом, сминая кожу, выпускают нагретый воздух и втягивают его вновь, заставляя Попова дрожать, а Шастуна ухмыляться и продолжать спускаться поцелуями ниже. Он мажет языком по щеке, носу, губам старшего, снова возвращаются к такой тонкой, открытой шее, — Арс позволяет, не сопротивляется, напротив, выгибается и сладко постанывает, будоража молодое сознание, вырисовывая самое удачное продолжение.       — Антон.. — пальцы сжимаются на светлом затылке, тянут ближе, ещё-ещё-ещё-ещё, да!       Младший рычит, остервенело сжимает талию, бедра, ягодицы, всё, до чего в состоянии дотянуться, оставляет бордовые засосы-укусы на такой бледной, мраморной коже, играется с тёмными сосками, показывает, что его. Теперь его. И нахуй Игоря, нахуй всех, кто был до Арса и у Арса, нахуй самого Арса. Именно на хуй.       — Сучий вампир не выебанный, зачем ты такой.       Попов хрипло смеется, но смех сразу сменяется шумным вздохом, — Антон залез руками под ткань, собственнически сжимает, многообещающе так, с огоньком. "Игорь.. подождет."— проносится в возбуждённом мозгу и голова отключается окончательно. Мужчина кладет ладони на колючие щеки, —"Ты колешься, Шаст," —"Я ёжик, фыр-фыр," — мягко тянет Антона к себе и целует сам, с напором, сцепляясь языками в неземном, понятном только им танце, лязгая зубами, увлекшись, но снова продолжая кусать и ласкать губа напротив.       Бельё летит к чёрту, туда, где давно отдыхает здравый смысл уже полностью освоившись и забронировав место у бассейна, туда, куда они вдвоём отправятся догорать после смерти. Они стонут в унисон, когда Шаст в нетерпении приподнимает бедра, тем самым заставляя их члены потереться друг об друга, а после, наплевав на весь остальной мир, младший обхватывает их обоих, сразу начиная быстро и отточненно дрочить, забываясь, отдаваясь моменту и Арсу. Отдавая Арса себе.       Вампир места себе не находил, покусывал чужую шею, сжимал худощавое бедро, беспорядочно толкаясь в ласкающую их руку. Шастун слишком четко угадывал его желания, словно он обладал телепатией, а не Попов, доводя тем до исступления. Так хорошо. Так пусто.       —Блять, — Арс стонет, потому что не может не стонать, потому что такая, немного дикая и жесткая дрочка сейчас — именно то, что ему, блять, нужно. Иначе взорвется, разлетится сотней, нет, тысячами осколков и больше не увидит горящие глаза напротив. Никогда не почувствует их тепло, пожар, грех.       А Шастун, сука, лыбится, глаз с него своих пылающих не сводит, смотрит, впитывает, запоминает, дарит наслаждение, доводит до пика. Раскрасневшийся, сбившийся, открытый вампир заводит его неистово. Он поддается ему, человеку, показывая тем самым на что готов ради своей некогда жертвы. Это непередаваемо. Нереально. Они на равных. Он и сын ночи и Сатаны — убийца, любитель пососать крови в тёмном и не очень переулке. Он и тотя кто когда-нибудь лишит жизни и его, Шастуна, самого.       Антон вновь выцеловывает подрагивающее тело, не переставая двигать рукой, шепчет комплименты о том, насколько Попов прекрасен. Как он умеет забываться и отдаваться моменту, абсолютно не замечая не по человечески широких зрачков. Так быть не должно.       Проходят считанные минуты, хотя для двух мужчин время растворилось, словно перемолотый кофе в кипятке. Считанные минуты, длиннее десятилетий. Минуты, когда глаза в глаза. Минуты, когда вскрики удовольствия в один голос. Минуты, когда горячо. Чертовски. Ад нервно курит в сторонке, а Попов заполошно вскрикнув, кончает в руку партнера, обессилено уронив голову на взмокшее плечо рядом. Антон изливается следом, судорожно втягивая воздух.

х х х

      Гудки. Напрягающие, долгие. Слушая их, Арсений несколько раз в секунду порывался скинуть звонок, ну его, себе дороже, но осознание того, что наставник просто убьет его при следующей встрече, не позвони Попов сейчас же, отрезвляла.       Стоило Антону выйти на балкон, —"Заморю первую, вторую, не скучай," —предварительно чмокнув его в висок, как вампир кинулся к телефону.        — И тебе доброго утра, Арсений, — Сказал телефон на удивление спокойным голосом Игоря, — Сразу признаешься куда ехать бить твоё смазливое личико?       Попов облегченно вздохнул. Если Чехов шутит — значит всё не так плохо, значит можно не убегать из города.       — Простите меня.       Молчание. Всё таки придётся брать в одну руку сумку, а во вторую Шастуна и уматывать из города как можно скорее, пока их не натыкали мордочкой в их собственное дерьмо словно нашкодивших котят. Попов уже придумал идеальный для них план побега, как раздался тяжелый выдох наставника.       — Я волновался вообще-то.       Сердце совершило кульбит. А казалось, что за столько лет оно уже утратило былую ловкость. Талант, как и задницу не пропьешь, вроде так человечишки говорят.       — Я знаю. Прости! — голос дрогнул, — Я должен был сказать, но я...       — Твой коллега жив? — Прервал его Игорь.       — Жив, — Арс напряг слух — Шастун напевал какую-то попсовую композицию себе под нос, — Но как ты..?       Игорь положил трубку. Арсений же опешил. Почему? Как Чех узнал о коллеге? Что плохого в живом Антоне? Что им делать? "И поскольку, а зачем — ваши все вопросы."       Попов, осев на кровать, бездумно глядел в пол. В голове каша. На душе параша. Чёрт.       "Нужно проветриться,"— подумал Арсений, резко поднимаясь с постели и резво уходя на балкон. К Антону. К тому, кому нужно умереть.

х х х